Ознакомьтесь с нашей политикой обработки персональных данных
  • ↓
  • ↑
  • ⇑
 
12:53 

Всех приветствую :)
К сожалению могу уехать в течение этого месяца на две - три недельки :fly:, так что буду проверять дневничок редко.
Но потом - бойтесь меня1

21:11 

Даа, что только не встретишь в родном яндоксе:

- Ну знаешь, это уж слишком!
Пифия задумчиво посмотрела на валяющиеся под ногами фарфоровые осколки, а затем – на разъяренную Персефону, только что грохнувшую об пол её любимую вазу.
- Да, ты права. Надо было поставить эту вазу в другое место…
- Ты что, издеваешься?! Ты прекрасно знаешь, о чём я говорю!
- О ком, - спокойно поправила её Пифия.
- Именно. О моём муже! И о том, что он вчера вытворял!
Персефона вдруг жалобно всхлипнула.
- Я его просто не узнавала! Напился сверх всякой меры! Закадрил какую-то уродину в женском туалете! Это он-то! Шесть версий вообще ни на кого, кроме меня, не смотрел! И больше одного бокала – ни-ни! А тут как с цепи сорвался! И…Неужели ты думала, я не догадаюсь, кто к этому…приложил ручки?! Да еще и рецепт этого тортика заблаговременно подсунул?! И, видите ли, он «сам это создал»… Ха! Да ему чашку кофе утром напрограммировать – подвиг!
Персефона перевела дыхание, уронила руки и устало закончила:
- Ну у тебя и шуточки, мамуля!
- Какие шуточки, Персефона! Всё серьезно…
- Знаю, знаю, перезагрузка на носу…Но неужели нельзя было придумать что-то другое с этим Избранным?
- Ну, тебе же понравилось, не отрицай, - лукаво прищурилась Пифия.
Персефона залилась румянцем.
- Ну да, выпустить пар было приятно, но…Но теперь он пришел в себя, и ему плохо, так плохо…
- Ну вот, наконец-то подошли к сути дела, - Пифия открыла холодильник. – Бери, вот этого ваши французские повара точно делать не умеют… Но очень помогает, от…головной боли.
Персефона недоверчиво поморщилась.
- Бери, не сомневайся, отличный рассол!
Персефона взяла банку.
- Спасибо. Но учти, мамочка, - она сделала многозначительную паузу. – Мы с мужем тоже шутить умеем.
- Знаю, - усмехнулась Пифия, глядя ей вслед. Ей ли было не знать, что Персефона и ее благоверный шутили редко (не чаще одного раза в версию), но метко. Настолько метко, что иногда можно перестать узнавать себя в зеркале.

@темы: матрица , фанфики, юмор

21:12 

кого бы вы полюбили, Кристина?

Вчера нашла миленький рассказик-как вам?


Кого бы вы полюбили, Кристина?


Автор: Елена ди Венериа.


На улице в этот час было многолюдно.


Я подставила лицо под робкие лучи солнца, пробивающиеся сквозь тучи. После стольких недель страха, боли, унижений - впереди теперь были только счастье и радость. Ужасы Оперы постепенно начали изглаживаться из нашей памяти, оставив горьковатое послевкусие.


Я, насколько было в моих силах, старалась помочь Раулю пережить смерть его брата, которого он любил и почитал как отца. Мой милый Рауль в одночасье стал главой семьи, приобрел многочисленные обязанности, заботы. Он гордился и вместе с тем страшился той ответственности, что легла на его плечи. С грустью и нежностью он теперь вспоминал те времена, когда он беззаботным офицером мог кутить, развлекаться. Он подал в отставку, вступил в права наследования, с очаровательной терпеливой улыбкой сносил визиты и назойливых визитеров.


Моя жизнь стала похожей на сбывшуюся сказку: к моим услугам были наряды и украшения, сестры Рауля приняли меня хорошо, всячески опекали, помогали войти в их круг. Дни мои были наполнены новыми заботами, а ночи… ночи были наполнены липкими кошмарами. В них звучала неземная музыка, которая страшила меня и заставляла плакать и страдать.


Из задумчивости меня вывел голос мальчишки, бойко продававшего газеты. Чтобы отвлечься от воспоминаний, я протянула ему мелочь, а он мне - свернутую в трубочку "Эпок".


Прогулка моя несколько затянулась, и я поспешила домой. Оставила шляпку, перчатки и плащ в прихожей, поспешила с газетой наверх. Вышколенный слуга открыл передо мной дверь в мою комнату.


Переодеваясь к обеду, я бегло просматривала страницы, пока не наткнулась на раздел некрологов. И хотя это объявление было почти незаметным, теряющимся в окружении себе подобных, все же я увидела его моментально. "Эрик скончался", гласило оно. Шпильки выпали у меня из руки. Волосы рассыпались по плечам, я присела за стол, дрожащими пальцами разглаживая страницу вокруг двух таких страшных слов в траурной рамочке.


Эрик скончался. Мой Ангел Музыки… Мой учитель, мой злой гений, страшный урод с руками, обагренными кровью, наивный бедный Эрик, которого не научили в детстве различать добро и зло… Его нет больше. Слезы закапали на газету, я не смогла сдержать рыдания и бросилась на кровать, уткнув лицо в подушку. Оплакивала ли я несчастного или себя саму, я не знала.


Слезы высохли быстро. Потому что на рыдания у меня не было времени.


Я быстро закончила свой туалет, прибрала волосы и открыла шкатулку, в которой хранила милые сердцу безделушки. На дне лежало маленькое простое золотое кольцо. Единственная вещь, которая напоминала мне об Эрике. Он подарил мне его на нашу помолвку, Бог мой, как давно это было… и каким фарсом это было… но это было… Он взял с меня обещание вернуть ему кольцо, когда он умрет. И настал час исполнить обещанное.


Я была полна решимости. Эрик любил меня страшной любовью, всепоглощающей, страстной, смертельной любовью. Он подарил мне свой голос. И только за одно это я должна быть ему благодарна.


Мои движения стали четкими и твердыми. Я не сомневалась в своей правоте, как не сомневалась и в том, что моему дорогому Раулю не стоит знать, куда я направляюсь.


Я оставила ему записку, в которой говорилось, что я отправилась за необходимыми покупками к нашему отъезду, передала ее слуге, попросила его передать также сестре Рауля, у которой я жила, что к обеду меня не будет, спокойно, словно действительно намеревалась отправиться в магазин, вышла из дома и остановила фиакр.


- На улицу Скриба, - попросила я, экипаж тронулся, и силы оставили меня.


Эрик объяснил мне подробно как найти его жилище, как избежать ловушек и что сделать с его телом. И я чувствовала в себе силы совершить все надлежащим образом.


Экипаж вез меня по парижским улицам, а я вспоминала, впервые, быть может, за все время, пока я жила у сестры Рауля, вспоминала, каким невероятным образом моя судьба оказалась связанной с судьбой гения с обезображенным лицом.


"Кого бы вы полюбили, Кристина, если бы Эрик был красив?" - спросил меня Рауль, услышав на крыше Оперы впервые от меня о развенчанном Ангеле Музыки. Ответа на этот вопрос я не знаю до сих пор, столь глубоко в собственную душу я не осмеливаюсь заглянуть. Судьба до того момента не сталкивала меня с подобными людьми, чей гений возвышал бы их над окружающими. Никто никогда не учил меня общаться с ними. Что вообще я видела в своей жизни, ограниченной вначале отцовским домом, затем домом тетушки Валериус, моей артистической уборной и магазинчиком мадам Рю, куда мы с девочками из балетной труппы бегали полюбоваться на изящных куколок из папье-маше и искусно сделанные маски. Маски… Голос и маска, скрывающая лицо, - этого оказалось достаточно, чтобы увлечь такую простую девушку как я.


Воспитанная на северных сказках, прекрасных и страшных одновременно, я была легко внушаема и предрасположена к романтическим отношениям, далеким от настоящей жизни. В придуманном мной мире был Голос, был Ангел, таинственный посланник Неба, дарующий музыку, которая затрагивала мою душу, звала с собой, рвала нити, связывающие меня с землей. А в мире реальном Голос принадлежал человеку, уродливому, живущему во тьме и творящему темные дела…


Мир грез разбился. И тут появился Рауль, мальчик из прошлого, предмет моей детской влюбленности. Он вошел в мою жизнь, и мир детства, потерю которого я так оплакивала после смерти отца, снова окружил меня.


"Кого бы вы предпочли, Кристина?" - звучит в ушах снова и снова. Рауля, чей мир богатства и знатности мне незнаком? Рауль всячески старается не замечать разницу в нашем положении, он мягко подсказывает мне, и эта мягкость ранит меня. Эрика, гениального и ужасного? Его мир также далек от меня, мир подвалов, люков и божественной музыки. Один внушает страх, другой - нежность. Один готов был умереть за меня. Другой - любя, отпустил.


Фиакр остановился. Я расплатилась и подождала, пока возница не уехал.


По этой дороге мы уходили с Раулем из дома на озере. Как пройти по ней Эрик велел мне выучить наизусть. Он не собирался избавиться от всех ловушек, которые призваны были оградить его жилище от непрошеных гостей, однако хотел, чтобы для меня путь был безопасен.


Я запалила факел и начала свое путешествие, стараясь не думать о крысах, которые непременно должны жить в таких местах.


Все, чего хотел Эрик, это быть как все. Иметь жену, дом. Бедняжка, он мечтал петь мне и развлекать фокусами. В его понимании это и означало счастливую семейную жизнь. Даже в своих мыслях он не прикасался ко мне. Когда я жила в его доме неделю, он был счастлив только быть рядом со мной, сидеть у моих ног и слушать, как я пою, или рассказывать о странах, где он бывал. Это было трогательно. Однако только теперь в полной мере оценила я деликатность Эрика. Теперь, когда он больше не расскажет мне ни единой истории…


Помедлив перед лестницей, ведущей вниз, я стала спускаться, придерживаясь одной рукой за стену, поскольку ступени были очень крутыми. Было слышно, как где-то капает вода, кто-то скребется и попискивает, трещит факел.


Я хотела немедленно отправиться на вокзал Нор дю Монд, чтобы поезд умчал нас с Раулем далеко-далеко от Парижа, но это оказалось невозможным. Тысячи условностей и обязанностей стали препятствием на пути к нашему венчанию. Вначале это несколько раздражало. Теперь мне только грустно.


Даже любовь графа де Шаньи не в силах сделать из оперной певицы светскую даму. И чем больше пройдет времени, тем дальше людская молва будет разносить нас с Раулем. Я боюсь даже предположить, что произойдет, когда он поймет, что я - не та маленькая Кристина, в которую он когда-то был влюблен пылкой детской любовью, маленькая Кристина выросла и изменилась. Если к тому времени мы будем женаты, Господи, помоги мне не возненавидеть его.


Ступеньки закончились, и передо мной предстал вход в узкий коридор, откуда тянуло сыростью и плесенью. Стиснув зубы, я вошла в коридор.


В своей жизни я подарила поцелуй только двум мужчинам. Раулю - на крыше Оперы как залог моего расположения и доверия и Эрику - прощальный поцелуй, смешанный со слезами. Оба поцелуя были приняты охотно, но что они означали для каждого из мужчин?! Раулю он казался залогом будущего счастья и будущих ласк. А Эрик… По иронии судьбы он не стал первым, кого целую я, но я для него стала первой женщиной, поцеловавшей его.


Я остановилась. Глупая девчонка, глупая и злая, злая… Все, что хотел Эрик - чтобы я навещала его изредка, говорила с ним и позволяла любить себя. Это ничтожно мало по сравнению с тем, что я могла бы дать мужчине. Со временем я бы приучила его к мысли, что могу стать его другом, не более… Вместо этого я испугалась, и мой испуг и моя слабость привели к трагедии…


Не могу сказать, что эта мысль стала для меня открытием, просто по малодушию я отгоняла ее от себя.


"Кого бы вы полюбили, Кристина?" - снова вспомнился мне голос Рауля. Сейчас, в темноте, которую даже факел не способен разогнать, признайся себе раз и навсегда.


Я полюбила бы Эрика, не будь я такой наивной и перепуганной самой мыслью о переменах в своей жизни. Я полюбила бы Эрика, дай он мне больше времени, чтобы привыкнуть к нему. Я полюбила бы Эрика, моего Ангела Музыки. О, почему тетушка Валериус не отхлестала меня по щекам, не привела в чувство и не сказала: "Кристина, очнись от сна! Твоего Ангела не существует. Есть только человек. И сколь бы ужасен он ни был, у него есть душа, к которой мы должны взывать!"


А теперь Ангел мертв.


Я вытерла непрошеные слезы и взяла факел в другую руку. Нечаянно взглянув под ноги, я обнаружила огромную крысу совсем близко от моего сапожка. Она смотрела на меня глазками-пуговицами, скалила острые зубки и поводила усиками. Непроизвольно я отпрянула в сторону, поскользнулась и упала. Факел выскользнул из моих рук, упал в лужу, зашипел и начал гаснуть. Я потянулась к нему, оперлась о стену… и вдруг случилось страшное - с ужасным скрежетом стены начали двигаться, и в последнем отблеске факела я увидела, что попала в каменную ловушку: стены окружали меня со всех сторон.


В панике, граничащей с безумием, я заколотила по камням, разумеется, безрезультатно.


Обессиленная, я села на пол, подтянула колени к подбородку, закрыла глаза и стукнула по полу кулаком. Кольцо Эрика впилось мне в палец.


"Где бы ты ни была, Кристина, знай, что ты можешь позвать меня, и я услышу тебя", - сказал мне Эрик, когда я спросила его, что мне делать, если я заблужусь в многочисленных коридорах и подземных этажах Оперы. Какой горькой иронией прозвучали эти слова теперь.


Не знаю, на что я надеялась, но я позвала его. Позвала так, что от моего крика дрогнули стены. Я вложила в этот крик весь свой страх, избавляясь от него. Вложила всю жалость, избавляясь и от нее. Вложила всю внезапно обретенную правду.


- Эрик! - позвала я и потеряла сознание.


Тьма, окутавшая сознание, начала отступать, когда моих висков коснулась ткань, смоченная водой. Я поняла, что жива, кто-то вытащил меня из каменной тюрьмы. Я открыла глаза. И снова их закрыла, потому что вокруг меня было по-прежнему темно. С моих губ сорвался тихий стон и повторился легким эхом.


- Кристина, - услышала я, - Кристина…


- Эрик?! - воскликнула я и закашлялась. Человек, кем бы он ни был, приподнял меня, обняв за плечи.


- Не бойтесь, Кристина, - сказал человек голосом Эрика. - Вы в безопасности. Я успел вытащить вас.


- Эрик, это вы? Это и вправду вы? - спросила я шепотом, прижимаясь лицом к шершавой ткани сюртука.


- Кристина, моя Кристина, - сказал он, прижимаясь щекой в маске к моим волосам, - вы дрожите… Вы боитесь меня?


Я все сильнее прижималась к нему, и слезы душили меня. А он обнимал меня, баюкая и что-то бормоча.


- Нет, Эрик, - сказала я, когда смогла справиться со слезами, - я не боюсь вас. Я дрожу, потому что испугалась того, что со мной могло бы быть, не приди вы ко мне…


- Вы позвали меня, Кристина.


- Вы живы…


Эрик, которому не нужен был свет, он прекрасно видел и в темноте, накрыл своей холодной ладонью мои пальцы, погладил кольцо.


- Вы пришли исполнить обещанное, - сказал он. - Значит, Перс дал объявление.


- Да, я прочла некролог. Эрик, но вы живы! Зачем вы так жестоко посмеялись над своей Кристиной?


Эрик поднялся с пола и помог подняться мне. Секунда - и вспыхнула лампа. Эрик поднял ее повыше, взял меня за руку. Мы были возле озера, от которого исходило голубоватое свечение.


Не говоря ни слова, он отвязал лодку, помог мне сесть в нее. В полном молчании мы пересекли озеро, вошли в его дом. Там, пройдя в свою комнату, я села в кресло, а Эрик устроился у моих ног, положив голову мне на колени, как не осмеливался делать раньше.


- Я прислал Персу все, что было мне дорого и напоминало о вас, - начал он, - и просил дать объявление, потому что чувствовал, что часы моей жизни утекают. Я приготовился… я не боялся, ведь там, на Небесах, я бы вновь увидел вас, Кристина. Я вырыл могилу… Это далось мне с трудом, я очень ослаб. Трижды я отдыхал… И вот когда я закончил работу, и оставалось только принести гроб… тот самый, из моей комнаты… я услышал ваш голос… я слышал ваш голос часто, он приходил ко мне… вы говорили со мной, пели… о, это был мираж, но мне было довольно и этого. Вы позвали меня, Кристина, и это был самый странный голос из всех, что возникали в моем мозгу… он был полон отчаяния и… я боюсь признаться сам себе, что еще почудилось мне в этом крике. Я решил было, что мне все чудится. Но… но словно что-то заставило меня пойти на зов… и я увидел, что одна из ловушек сработала. "Это невозможно, - сказал я себе, - чтобы там была Кристина". Но я открыл ловушку, и там были вы, без сознания, такая холодная, что я решил, вы умерли…


Эрик говорил все тише и тише, потом, обессиленный, замолчал. Я осторожно положила руку ему на голову, незнакомым мне самой жестом погладила жесткие волосы, стянула маску. От Эрика осталась лишь тень. Он и раньше отличался крайней субтильностью, теперь же вовсе был похож на бесплотный дух. И только в глазах, горящих золотом, теплилась жизнь. Он смотрел на меня, словно хотел спросить, что же дальше.


- Вам надо поспать, - сказала я, заставляя его подняться. - Отдохните здесь, в моей комнате, ведь в вашем доме больше нигде нет кроватей. А потом обязательно поешьте.


Он пошатнулся, и я обхватила его за талию, подвела к кровати, сдернула покрывало. Когда он лег, я присела с краю, взяла его руки в свои, чтобы он чувствовал мое присутствие.


- Кристина, - едва слышно прошептал он, - спойте… спойте для своего бедного Эрика…


- Я спою вам потом, - сказала я. - И вы споете вместе со мной.


И он забылся сном. И пока он спал, я охраняла его покой, согревала его руки и старалась не думать о Рауле, который, наверное, уже давно беспокоится обо мне, ведь я пропала так внезапно… Найдя газету с некрологом, догадается ли Рауль, что я последовала зову сердца?


Вся во власти размышлений, я не заметила, как Эрик проснулся и начал наблюдать за мной. Я без страха посмотрела ему в лицо, нашла силы улыбнуться.


- Вам лучше? - спросила я. - Вы раздумали умирать?


- Нет, Кристина. Смерть дала мне отсрочку, только и всего.


- Что мне сделать, чтобы она ушла совсем?


Эрик покачал головой.


- Она не отступит. Вам следует вернуться к нашему юному другу. Оставьте мне кольцо, как вы и намеревались. И не возвращайтесь больше. Я не смогу помочь вам в другой раз…


Я встала.


- Мне и правда надо уходить, - сказала я. - Но я вернусь. А потому я не отдам кольцо. Обещайте, что дождетесь меня.


Эрик закрыл глаза.


- Не говорите таких слов, иначе Эрик поверит вам, - сказал он. - Он поверит, что его Кристина вернется.


- Дождитесь меня, - прошептала я, прикасаясь губами к его щеке. - Иначе я никогда не прощу себе, что вы умерли. И мне придется заколоть себя в духе Джульетты. А я так не хочу умирать.


И я покинула Эрика.


Без приключений выбравшись из подземелий, я долго не могла найти пустой экипаж, замерзла и почувствовала страшный голод.


Дома меня встретил обеспокоенный Рауль.


- Кристина! - воскликнул он, едва я переступила порог. - Где вы были?!


- Мой дорогой Рауль, не спрашивайте меня ни о чем, - покачала я головой. - Распорядитесь подать мне в комнату ужин, прошу вас.


- Кристина, Кристина! - Рауль взял меня за руку, стиснул до боли. - Что с вами? Вы исчезли, написав эту глупую записку… Я подумал было, что…


- Что же вы подумали? - спросила я, высвобождаясь.


- Что вы вновь у НЕГО, - выпалил Рауль и покраснел. - Вы не давали повода упрекнуть вас, но, Кристина, что мне было еще подумать?


- Вы подумали правильно, - сказала я, поднявшись на ступеньку и погладив молодого человека по щеке. - Я была у него. Он нуждался во мне.


- Он же обещал оставить вас в покое! - обиженно воскликнул Рауль. - Бесчестный обманщик!


- Нет, Рауль. Я по своей воле отправилась к нему. А теперь, мой дорогой, позвольте мне переодеться и немного поесть.


Тут Рауль заметил, что мое платье пришло в совершенную негодность.


- Где вы так испачкались?!


- В подземелье. А теперь позвольте пройти.


Я переоделась, умылась. В это время Рауль принес мне поднос. Пока я утоляла голод, он терпеливо ждал, но я видела, какую боль причинило ему мое признание.


- Расскажите мне, Кристина, - попросил он, наливая мне воды. - Расскажите мне все.


- Сначала скажите мне ВЫ, Рауль. Вы любите свою маленькую Кристину?


- Вы еще спрашивает? - горько улыбнулся он. - Люблю ли я свою Кристину? Спросите, люблю ли я солнце?


- Тогда вы должны желать мне счастья, - сказала я.


- Я желаю вам счастья, Кристина! К чему эти разговоры?!


Я помедлила. Вот они, две двери. За одной Рауль, участник моих детских забав, мой маленький рыцарь, преданный друг. За другой - Эрик. Мой Ангел Музыки.


Я вздохнула. И решительно открыла вторую дверь.


- Отпустите меня, Рауль, - сказала я.


- Отпустить к нему? - спросил он обиженным тоном. - Мне казалось, что вы сделали выбор, Кристина.


- Вы говорите, что любите меня. Но любить кого-то - значит, желать счастья этому человеку.


- Вы будете с ним счастливы? С этим убийцей, жалким уродом?


- Отпустите меня, Рауль. Пройдет время, и вы излечитесь от любви ко мне. В сущности, вы уже почти не любите меня. Вы найдете девушку, более достойную вас. А меня, вашу маленькую Кристину, забудьте. И будьте счастливы.


- Я вижу, вы твердо решили покинуть меня, - сказал Рауль, поднимаясь. - Тем хуже для вас. Знайте же, я не приму вас обратно!


Я улыбнулась. В этом весь он, мой Рауль, горячий, пылкий, но нежный и открытый сердцем. Не будь я такой глупой вначале, Рауль мог остаться мне другом… Что за мысли… Я начала собирать вещи.


- Куда же вы, уже ночь, - сказал Рауль с горечью. - Останьтесь до утра. Или ОН не станет ждать до утра?


- Нет. Если я не вернусь к нему скоро, он умрет, Рауль. И в этом разница между вами. Вы сможете жить без своей Кристины, а он нет.


И я покинула дом сестры Рауля, если и сожалея, то немного.


Эрик встретил меня у озера. Он был очень слаб, но все же правил лодкой, помог мне донести багаж до дома.


- Что все это значит, Кристина? - спросил он, опускаясь на стул, поскольку ноги больше не держали его. Я сняла плащ.


- Я пришла спросить вас, Эрик, примете ли вы свою Кристину обратно? Все, чего она хочет, это быть счастливой.


- Счастливой? Но может ли Эрик сделать ее счастливой? Эрик, которого она отвергла, предала, которого она ненавидит за его уродство…


- Простите меня, и я постараюсь вновь завоевать ваше доверие. Если вы еще меня любите.


- Запоздалое раскаяние? - сказал Эрик, не находя сил даже рассмеяться. - Поздно, слишком поздно. Эрик почти мертв.


Я прислонилась к стене.


- Что ж, мне остается только одно - действительно похоронить вас. И умереть самой.


- А ваш дорогой виконт?


- Он стал графом… Он отпустил меня и больше не примет назад, - сказала я. - Эрик, вы пытаетесь сказать, что я больше не нужна вам? Тем хуже для меня. Это жестокий урок за мое слабоволие.


Эрик медленно поднялся, подошел ко мне, оперся о стену.


- Скажите, маленькая лгунья, зачем на самом деле вы пришли? - спросил он. Я подняла на него глаза. Смею надеяться, в них не было ни капли боязни.


- Я пришла стать вашей женой. Вдовой, коль скоро вы умираете.


- В ваших словах столько иронии. Вы не похожи на ту Кристину, которая с трепетом внимала своему Ангелу в артистической.


- Этой Кристины больше нет. Она умерла в каменной ловушке.


Эрик продолжал смотреть на меня своими светящимися глазами. В отчаянии я протянула к нему руки.


- Что же мне делать, чтобы вы приняли меня?


И я поцеловала его как невеста - в губы, холодные, омертвелые, солоноватые губы. И они шевельнулись. Эрик неловко, робко ответил на поцелуй, затем отстранился, чтобы прижать меня к себе.


- Вы не дрожите, - сказал он, зарываясь лицом в мои волосы, - вы не боитесь меня. Вы целовали меня так, как если бы я был вашим виконтом. Значит, вы чуточку любите меня. Это счастье, Кристина, и вам не понять его глубину. После этого можно умереть.


- Нет, живите, Эрик, - прошептала я. - Ваша Кристина просит вас об этом.


Не знаю, как долго мы стояли обнявшись. Затем Эрик все же выпустил меня из кольца своих рук, чтобы опять сесть.


- И вы, Кристина, сможете жить со мной в этом доме? - спросил он.


- Да, - ответила я, добавив про себя "Пока не уговорю вас найти дом НА земле, а не ПОД землей".


- И вы будете мне женой?


- Да, - ответила я.


- И будете петь мне?


- Да, - сказала я, помедлив.


И мы обвенчались через несколько дней в маленькой церквушке на окраине Парижа, где священник, флегматичный и торжественный сообразно моменту, не высказал удивления, почему на невесте обычное платье и дивной красоты фата, а жених неестественно худ и в маске.


Я перестала бояться будущего, странный покой снизошел на меня… Хотя еще два вопроса волновали меня. Первый разрешился сразу по прибытии домой после венчания.


Пока я переодевалась, Эрик достал свою скрипку и предложил мне немного повокалировать.


Я сжала его руку, держащую смычок.


- Я солгала вам, Эрик, - сказала я через силу, - солгала, когда обещала петь вам. Если бы я сказала правду, вы не женились бы на мне…


- Правду, Кристина? - обеспокоенно переспросил Эрик. - Что случилось?


- Правда в том, что я больше не могу петь. Я сорвала голос, когда позвала вас тогда, в ловушке… С тех пор у меня саднит горло, мне больно даже говорить… Помните, я сказала, что Кристина, которую вы знали, умерла в той ловушке… Простите, Эрик. Ваша Кристина теперь безголосая.


Эрик помолчал, затем отложил скрипку и взял меня за руки.


- Если вы хотите, я буду вашим голосом. Эрик будет петь своей Кристине.


- Да, я очень этого хочу. Пойте мне, мой Ангел Музыки.


И он пел. Его голос заставлял меня плакать и смеяться, грустить и радоваться.


Второй вопрос прояснился, когда Эрик закончил очередную арию и строго, но ласково велел мне отправляться спать.


- У вас был трудный день, моя дорогая Кристина, постарайтесь отдохнуть, - сказал он. И проводил меня до дверей моей комнаты. В дверях он остановился и спросил очень тихо: - Вы позволите поцеловать вас на ночь?


Поскольку я замешкалась с ответом, он поспешно объяснил:


- Вы моя супруга теперь, и это дает мне некоторое право… И я не буду снимать маску…


- Нет-нет, Эрик, - ответила я в некотором замешательстве. - Вы может поцеловать меня.


И он прикоснулся губами под черным шелком к моему лбу.


И оставил меня.


Как и обещал, Эрик наполнил мои дни музыкой, фокусами и рассказами о далеких странах. Порой он рисовал мне диковинных животных, которых встречал, на картоне, нотных листах или углем прямо на стенах. Ни часа я не пожалела о своем выборе. Каждый вечер Эрик провожал меня до моей комнаты и спрашивал разрешения меня поцеловать.


В душе я радовалась его деликатности, но не этого я ожидала. При всей своей невинности я все же была осведомлена о таинстве, происходящем на супружеском ложе. О, я никогда бы не осмелилась спросить Эрика прямо. И в душе я была рада, что мы спим в разных комнатах. Брачные обязанности страшили меня своей загадочностью. Я была далека от мыслей о плотских утехах. Однако в Библии сказано, что муж и жена должны делить ложе. Так почему бы не следовать Библии? Я привыкла к осторожным и мимолетным прикосновениям пальцев Эрика к моим пальцам. Меня больше не страшил их холод. Я привыкла и к поцелуям "на ночь", шелк маски ласкал кожу, и поневоле сердце мое с замиранием ждало этого маленького ритуала. Не думаю, что делить ложе с Эриком будет мне неприятно. В темноте не будет видно лица, ну а в остальном, кажется, мой супруг не отличается от прочих мужчин.


Он стал более сдержан, спокоен. Забыл или делал вид, что забыл о люках, ловушках и удавках. Знаки внимания, которые он мне оказывал, милые безделушки, которые приносил, или механические игрушки, которые мастерил, все это трогало мое сердце и убеждало вновь и вновь, что я выбрала правильного мужчину.


И в один прекрасный день я решилась. В конце концов, я замужем. Чего мне стыдиться? К ужину я надела самое красивое платье, коснулась висков и запястий пробкой от флакончика с духами и распустила волосы. Эрику всегда нравилось, когда мои волосы свободно спадали на плечи, он сравнивал меня тогда с Принцессой Грезой.


- У нас праздник, Кристина? - спросил Эрик, отодвигая мне стул. - Праздник, о котором я забыл?


- Вам нравится мое платье, Эрик? - спросила я вместо ответа. Он кивнул. При мне есть он не решался, поскольку для этого пришлось бы снять маску, поэтому трапезничала я одна, а он что-нибудь рассказывал мне.


- Эрик, возьмите себе тарелку, пожалуйста, - попросила я. - Я уверена, вы голодны.


- Хотел бы я знать, что вы замышляете, моя дорогая, - вздохнул он и покорно поставил себе прибор.


- А теперь снимите маску. Вы будет ужинать со мной.


Что ж, мне удалось удивить его.


Вечером Эрик, как обычно, проводил меня к дверям моей комнаты.


- Я могу поцеловать вас, Кристина? - спросил он. И я ответила:


- Нет.


Но прежде, чем с его губ сорвался вздох отчаяния, я добавила:


- Не здесь.


И открыла дверь.


- Кристина, - прошептал Эрик, медля переступить порог, - правильно ли я понял?..


- Да, Эрик, вы поняли правильно.


- В таком случае могу я погасить свет?


И я ответила "Да".


Позже, много позже мы лежали на смятых простынях, и моя голова покоилась на груди мужа.


- Эрик, - позвала я его.


- Да, Кристина, - отозвался он едва слышно.


- Я должна еще кое в чем признаться вам… тебе.


- Да, Кристина.


- Мне кажется, я люблю тебя…


Эрик вздрогнул.


- Что случилось? - обеспокоенно спросила я, приподнимая голову.


- Сердце замерло, - ответил мой муж. - Оказывается, от счастья можно умереть быстрее, чем от горя.


Через несколько дней в нашем доме появилось первое зеркало.





Конец.
И жили они долго и счастливо и родили троих детишек. Но это уже другая история.

@настроение: тихое мурлыканье Реквиема

@темы: фанфик, эрик/кристина, призрак оперы

04:28 

красота чудовища , призрак ,часть1

Название: "Красота Чудовища".
Автор: Офелия
Бета: Nemon (кланяюсь в ноги этому замечательному человеку!)
Рейтинг: G
Пейринг: Эрик/ Кристина, нжп
Основа: Книга Гастона Леру, «Фантом» Сьюзен Кей
Жанр: Romance
Саммари: как могла бы сложиться судьба Кристины, сделай она выбор в пользу Эрика.



Моя музыка может лишь взять взаймы твоей красоты.

However cold the wind and rain
I'll be there to ease up your pain
However cruel the mirrors of sin
Remember, beauty is found within

Nightwish.” Beauty and the Beast”



Часть 1.
Свадьба Ангела
Теперь ее жизнь должна измениться навсегда. Она была отныне женой человека, вызывавшего в ней столь противоречивые чувства: ужас и бесконечную жалость. Его слезы действовали на Кристину, заставляя её бедное благородное сердце сжиматься в муке оттого, что она причинит этому несчастному человеку невыносимую боль - боль обманутой любви, которая разбивает сердце, убивая душу и оставляя лишь пустоту.
Они ехали в закрытом экипаже от церкви, где только что состоялось венчание. Все было так трогательно красиво. Мягкий вечер спустился на церковь Святой Мадлен, когда Кристина вошла в распахнутые двери, направляясь прямо к алтарю, где ждал ЕЁ жених, её новый жених. Всё утопало в мягком свете свечей, и запах цветов безжалостно волновал воображение молодой впечатлительной девушки.
Воспитанная на сказках и преданиях, она стала жертвой своего слишком разыгравшегося воображения, сулившего ей встречу с Ангелом Музыки. Она попала в руки безумца, изуродованного с рождения, гения, живущего в подвалах Оперы Гарнье. Он положил к её ногам свою огромную трагическую любовь, которая чуть не стоила жизни виконту де Шаньи – другу Кристины, которого она любила. Но теперь всё это было в прошлом, Рауль находился в безопасности, а она –она должна была стать женой Эрика.
Венчание прошло очень быстро. Кристина старалась не смотреть на жениха, сосредоточившись на словах священника, произносившего обет верности. Затем последовала процедура обмена кольцами. Кристина не смогла скрыть дрожь, когда костлявая холодная рука Эрика коснулась ее пальцев. Он заметил это и отдернул свою руку. Когда же слегка удивленный священник, сконфуженный тем, что жених был в маске, предложил Эрику поцеловать свою жену, то не без удивления заметил на лице девушки плохо скрываемый ужас. Эрик молча смотрел на перекошенное лицо Кристины и чувствовал, что его сердце режут миллионы кинжалов.
И вдруг случилось чудо. Кристина повернула к нему свое лицо, в котором уже не было страха.
Как же он забыл, ведь она поклялась своим вечным спасением, что будет его настоящей живой женой! Бедная благородная девушка! Впервые в жизни Эрик испытал то, что остальные представители рода человеческого называли жалостью. Он поклялся себе, что научит Кристину любить себя, что она будет прикасаться к нему без содрогания. Он должен во что бы то ни стало быть достойным её любви, иначе … иначе он просто умрёт, не в силах больше видеть плохо скрываемый ужас, отвращение в этих нежных голубых глазах.
Нагнувшись, он лишь слегка коснулся губами лба Кристины. Священник, совсем сбитый с толку, пожелал молодоженам счастья и удалился. Эрик повёл свою жену к экипажу, который уже ждал их у церкви. Кристина молча позволила посадить себя в карету, он сел рядом с ней и дал кучеру знак трогаться. Экипаж, слегка покачиваясь, тронулся к выезду из Парижа. Кристина сначала была удивлена, думая, что они вернутся в дом Эрика - в подвал Оперы. Увидев беспокойство своей молодой жены, тот произнёс:
- Не волнуйся, Кристина, мы едем в наш новый дом. Не могу же я позволить тебе жить в том склепе, в котором живу сам. Это недалеко…- он замолчал, увидев, что она внимательно смотрит на него.
Её лицо было прекрасно под прозрачной фатой. Она молча опустила глаза, услышав, что он замолчал. Какой теперь будет её новая жизнь? Девушку пугала неизвестность, все то, что пока еще было скрыто в будущем. Сможет ли она петь, как раньше, выступать в Опере? Или ревнивая натура мужа навсегда сделает её пленницей их нового дома?.. Хотя Кристина знала, что своим чудесным голосом обязана Ангелу Музыки, она не могла избавиться от мысли, что он больше не принадлежит ей.
Чтобы скрыть свои мысли, она смотрела в окно, где в сумерках наступающей ночи мелькали сказочные деревья, скрывавшие столько интересного для маленькой Кристины, которой так нравились страшные сказки севера и, особенно, об Ангеле Музыки, которые когда-то ей рассказывал отец. «Ангел Музыки, - говорил Густав Дае, играя на скрипке своей маленькой дочке, - посещал хотя бы раз в жизни всех великих композиторов и музыкантов. Его никто никогда не видел, но многие слышали, причем слышали только те, кому это было предопределено. Чаще всего Ангел спускался к людям, когда те меньше всего этого ждали и пребывали в унынии или печали. Но вдруг они слышали небесные звуки и божественный голос, который запоминался им на всю жизнь…»
Когда умер отец, Кристина, казалось, потеряла не только свой чудесный голос, но и свою душу. Однажды у себя в комнате она услышала пение и голос такой божественной красоты, что у неё не осталось сомнений: с ней говорил Ангел Музыки. Её душа была спасена, и Кристина снова смогла петь. Каждый вечер Ангел давал ей уроки, и вскоре она достигла совершенства, недосягаемого для большинства оперных певиц. Это было начало триумфа и конец ее спокойной жизни, так как Ангел оказался очень ревнив. Узнав о чувствах своей ученицы к Раулю де Шаньи, он сказал, что навсегда покинет её, если она отдаст свое сердце земному мужчине. Кристина испугалась, что потеряет своего наставника, которого она любила, как своего отца.
Так началась вся эта история.
Кристина вспоминала всё это, сидя рядом с мужем и устремив невидящий взгляд в окошко экипажа.
Эрик не мог не любоваться ею. Ему хотелось прикоснуться к её лицу, заглянуть в манящую синеву её глаз, но он боялся увидеть в них ужас. Его чувства… он должен был прятать их, что доставляло ему невыносимую боль и еще более горькое осознание своего уродства, которым так щедро наградила его природа.
Экипаж медленно ехал по скалистой неровной дороге, увозя Кристину в новую жизнь замужней женщины.
Наконец, карета остановилась перед массивными воротами, и Эрик сказал, что они почти приехали. Кучер открыл ворота, и экипаж, проехав ещё немного, остановился. Возница помог Кристине выйти из экипажа, и она не смогла сдержать возгласа восхищения перед гением Эрика: их новый дом был похож на сказку.
Это было небольшое поместье, очевидно, ранее принадлежавшее какому-нибудь разорившемуся дворянину, но было ясно, что в нем многое изменили. Стены сплошь затянул зеленый плющ, из-за чего казалось, будто они сотканы из растений. Перед широким подъездом шумел фонтан: на каменной глыбе сидела прекрасная нимфа, державшая в руках кувшин, из которого лилась вода.
Кристина замерла, на мгновение очарованная открывшимся видом. Эрик слегка коснулся её плеча, предлагая пройти в дом. Она, очарованная, последовала за ним. Вместе они вошли в просторную гостиную; лестница из красного дерева спиралью уходила на второй этаж. Множество позолоченных канделябров, выполненных в виде полуобнаженных богинь, блестели в мягком свете огромной хрустальной люстры, подобной той, что Кристина видела в Опере.
Навстречу вышла пожилая женщина и, ласково улыбнувшись Кристине, произнесла:
- Добрый вечер, моя дорогая. Вы, наверное, устали с дороги? Пойдемте, я покажу вашу комнату.
Женщина, так ласково говорившая с ней, была экономкой, звали её Мадлен Боннет. Поднимаясь вслед за ней вверх по лестнице, Кристина вспомнила об Эрике, но, обернувшись, увидела, что гостиная пуста.
…Кристина была очарована своей спальней не меньше, чем всем домом. Огромная комната в красных тонах, кровать из лакированного красного дерева с украшенным золотой вышивкой балдахином. Прозрачные шторы с изысканной вышивкой манили Кристину отдернуть их и открыть двери на балкон. И, зачарованная, она поддалась их тихому зову.
Сначала новобрачная увидела мраморные перила, залитые лунным светом, и сердце её учащенно забилось; разум смолк, уступив место воображению. Наконец, девушка облокотилась на перила и взглянула вниз. Она была потрясена красотой, открывшейся её взору.
Кристина увидела сад, залитый лунным светом, и смогла различить силуэт беседки под массивными кронами деревьев и услышать шум воды. Приглядевшись, Кристина различила вдалеке искусственный водопад. Она была покорена и восхищена всем, что увидела, и мрачные мысли отступили.
Мадлен улыбалась, глядя на реакцию девушки.
- Хозяин хотел удивить вас,- произнесла она, когда Кристина вернулась в комнату. - И мне кажется, ему это удалось.
- Вы давно знаете его? - спросила девушка и увидела, как женщина покачала головой.
- Нет, всего месяц, но за этот самый месяц он и построил все здесь, - экономка замолчала на мгновение, словно обдумывая, можно ли это сказать Кристине, затем все же произнесла: - Хозяин странный человек, хотя и щедрый. Все время ходит в этой маске. Он нас всех предупредил заранее, что скоро привезет сюда свою молодую жену, и наказал, чтобы все было готово. Ежедневно приезжал и сам все проверял, словно не знал, когда точно вы приедете. Мы ожидали вас в любую минуту.
Кристина задумчиво сняла свою фату. Она немного устала, и её мучил вопрос, куда делся Эрик. Мадам Боннет предложила ей спуститься поужинать, и Кристина почувствовала, что очень проголодалась. Она с удовольствием приняла предложение Мадлен. Они спустились в шикарную столовую в стиле Людовика XIV, но в ней тоже никого не было. На столе Кристину ждал восхитительный ужин: куриные крылышки под лимонным соком и нежное токайское вино. Мадлен по-прежнему была единственным человеком, кто составлял ей компанию. После ужина экономка повела Кристину в библиотеку с большим камином в виде оскаленной головы льва. Почти всю дальнюю стену внушительного помещения занимал орган. В комнате горел только камин, и Кристина не заметила, как Мадлен оставила её одну. Дверь хлопнула, девушка вздрогнула и повернулась. Она была совершенно одна, как вдруг услышала пение, которое в одно мгновение заполнило собой пространство вокруг.
Это был Эрик. Он сидел за органом и исполнял для нее песню из своего «Торжествующего Дона Жуана». Никакие слова не могут описать страсть, с которой он пел:
- Судьба навечно приковала вас ко мне!
Кристина подошла к нему ближе, и он, словно чувствуя её приближение, спрятал лицо. Она не могла видеть его черты, скрытые маской, но интуитивно ощутила недоверие Эрика.
Девушка дотронулась до маски, но мужчина удержал её руку.
- Я не хочу… лучше мне носить ее вечность, чем видеть ужас в твоих глазах, Кристина.
Она не знала, что ответить, и чувствовала, что её смелость растаяла с последними аккордами невероятной музыки.
Эрик предложил ей спеть с ним вместе, и она согласилась. То, что она испытывала при этом, не могло сравниться ни с чем в мире. Она пела, а он аккомпанировал ей.
Музыка обвенчала их.
Когда они запели дуэтом, Кристина почувствовала, что душа её умерла и поднимается все выше и выше в небо вслед за её сопрано и феноменальным тенором Эрика. И там, в бездонной глубине лазури, их голоса и души сливались воедино, как- будто так и должно быть. И нет ничего волшебней, чем слышать этот странный дуэт, союз красоты и уродства, соединенный, слитый в одно неразрушимое целое музыкой. Их песня заставляет затихать пение птиц; само солнце замирает, а тучи тают, оставляя незапятнанную чистоту небесного света. Душа дрожит, разум теряется, не в силах понять того, что делает эта музыка с сердцами тех, кто слышал её хоть раз.
Кристине показалось, что она умирает от чувств, переполняющих все её существо. Она хотела остановиться, но не могла. Музыка Эрика парализовала её волю, заставляя жить только душой. И девушка пела так, как никогда прежде. Она была рядом с самым великим композитором, подарившим своей музе последнее бессмертное творение.
Почудилось, что даже время остановилось. Кристина видела только своего маэстро, игравшего ей, море света на террасе и огромное звёздное небо.
И Эрик пел. Его голос был таким сильным, что проникал в самое сердце, заставляя его трепетать. Кристина готова была задохнуться от рыданий и упасть к ногам учителя… Она хотела, чтобы эта мука поскорее кончилась, и в то же время боялась этого. Сладкая смертельная пытка…
…Она уже не видела ничего, кроме белой маски Эрика, который звал её, поднимая всё выше и выше. Кристина летела, летела … Могла ли она знать, что её муж и есть Ангел Музыки, ЕЁ Ангел Музыки?.. Она чувствовала, как душа ее поднимается все выше, купаясь в солнечных лучах, и все её мечты вдруг ожили, волнуя воображение. Ни один человек на земле не смог бы заставить её чувствовать так, как это делал Эрик, когда пел с ней и играл для неё. И в это самое мгновение ей показалось, что она любит этого человека.
…Эрик знал, что Кристина не думает о его уродстве только тогда, когда он играет и поёт для неё. Он мог видеть в её глазах столько нежности и любви… Музыка, лишь его музыка поможет ему завоевать сердце девушки. Он так боялся напугать её снова. Ему никогда не забыть страха и отвращения, с которым смотрела на него Кристина, когда, сорвав с него маску, впервые увидела его лицо мертвеца.
Вдруг музыка прекратилась, и Кристина умолкла, удивленно глядя на Эрика широко раскрытыми глазами. Он встал и подошел к ней.
- Уже поздно, тебе нужно отдохнуть, - произнес он как-то странно.
Кристина, которая хотя и жила в своей сказочной стране, прекрасно понимала, что за венчанием неминуемо последует первая брачная ночь, и то, что скоро ожидало девушку, приводило ее в ужас. Но она обещала Эрику и поклялась своим вечным спасением, что станет ему настоящей женой, и не намеренна нарушать своей клятвы.
Они молча стояли в полутемной библиотеке, и Кристина чувствовала, что дрожит. Она не могла видеть выражения лица мужа, да и не хотела. А он любовался ею, не в силах оторваться от её красивого и нежного, как у нимфы, лица. Кристина поняла, что, возможно, она должна сделать первый шаг. Она подошла совсем близко к Эрику. Он не двинулся с места, завороженный манящей глубиной её глаз, которые сейчас сияли. Или ему это только показалось?..
Кристина дотронулась до его маски, и легко ее сняла. Он не успел произнести ни слова, как она поцеловала его, как настоящая живая жена, - в губы. Этот поцелуй ошеломил его. Дрожащими руками он обнял стройный девичий стан. Ни одна женщина на свете еще не целовала Эрика. Даже его бедная мать убегала, срывая с него маску, когда он просто хотел обнять её.
Кристина целовала мужа и чувствовала его нерешительность. Не совсем понимая, отстранилась и вопросительно посмотрела на него. И тут она увидела слезы, стекающие по его щекам. Эрик ушел в тень, закрыв свое ужасное лицо руками. Она услышала его рыдания. Её доброе сердце сжалось от сострадания к этому несчастному человеку, и она позвала его, но он не ответил. Девушка последовала за ним в тень, но, к её удивлению, его там уже не было.
Кристина выбежала из библиотеки, надеясь застать Эрика в гостиной, но там тоже было пусто и тихо. Было такое впечатление, что весь дом спал. Слабо горевшие свечи освещали ей путь на второй этаж. Кристина растерянно поднялась в свою комнату. Она взглянула на часы: первый час ночи. Потом устало села на край кровати. Мысли путались. Внезапно девушка услышала странный шум на балконе, который заставил её вздрогнуть.
Сначала она подумала, что это Эрик, но зачем ему проникать в её комнату таким способом? И тут она услышала, что голос, столь дорогой для нее, зовет её по имени. Этот голос принадлежал Раулю.
Кристина сначала обрадовалась, и счастливая улыбка впервые за весь вечер осветила её лицо. Но потом она испугалась, что Эрик может найти её милого Рауля. Она знала, на что способна его ревнивая душа. Рауль уже перелез через перила балкона и спешил обнять свою Кристину. Но она отошла от него, делая ему знак говорить тише.
- Нам нечего бояться, Кристина, монстр уехал. Я сам видел, как он вскочил в седло и ускакал так стремительно…
- Он может вернуться в любой момент, Рауль, и я очень боюсь за тебя.
- Кристина, бежим со мной сейчас, я увезу тебя далеко, туда, где он никогда не сможет найти нас… Идем со мной!
- Нет, Рауль, что ты говоришь! Я обвенчана с ним, теперь я его жена.
- Любимая моя, этого никто никогда не узнает, мы будем счастливы, только ты и я.
- Нет, это будет предательством и причинит Эрику невыносимую боль… Я не могу, Рауль, уходи! Уходи и забудь меня, никогда больше не ищи встречи со мной, если любишь.
Молодой человек подошел и обнял ее, и она не могла этому сопротивляться.
- Прощай, Рауль, - прошептала Кристина, провожая его до дверей балкона.
Он молча смотрел на неё, не двигаясь с места. И вдруг схватил её за руки, приподнял, словно пушинку, и понес к лестнице, приставленной к балкону. Кристина пыталась оттолкнуть его, испуганная, обескураженная его поступком.
- Рауль, Рауль, что ты делаешь… ты сошел с ума, оставь меня! - задыхалась Кристина, пытаясь вырваться из его рук, но он крепко держал её.
Он решительно спустился вместе с ней в сад. Кристина дрожала от страха, думая о том, что сделает Эрик, увидев её с Раулем. Она прошептала, все еще сопротивляясь:
- Рауль, я закричу, отпусти меня… Эрик придет на мой зов, он убьет тебя.
- Если он придет, я сам его убью и освобожу тебя от этого чудовища раз и навсегда.
Она заплакала, потому что еще никогда не чувствовала себя такой беспомощной.
- Рауль, прошу тебя, оставь меня, - прошептала девушка, заливаясь слезами. Молодой человек, удивленный ее словами, поставил Кристину на землю.
- Я думал, ты любишь меня… - мрачно произнес он.
- Рауль, ты не понимаешь! Отныне ты можешь мне быть лишь другом, не больше… и я хочу, чтобы ты сейчас уехал и никогда больше не возвращался.
- Ты так этого хочешь?..
- Да, - твердо ответила девушка, с беспокойством прислушиваясь к ночной тишине; ей казалось, что Эрик возвращается.
- Кристина, я только хочу, чтобы ты была счастлива…
- Я знаю, Рауль, - Кристина вытерла заплаканное лицо и улыбнулась, - я буду счастливой… Эрик не плохой, в нем есть и хорошее.
Виконт печально смотрел на неё. Она сжала его лицо в своих ладонях и прошептала:
- Желаю тебе счастья.
Он поцеловал её руку и побежал к забору - туда, где была спрятана его лошадь. Кристина без промедления направилась в свою спальню. Её душила тоска, и хотелось плакать. Она любила Рауля, но боялась оставить Эрика, который теперь тоже был ей дорог. К своему ужасу она не смогла найти лестницы, по которой Рауль забрался к ней. Ей вдруг стало страшно. Весь дом спал, и никто не услышит ее, даже если она попытается крикнуть, чтобы ей открыли дверь. Кристина бросилась бежать по саду в надежде, что кто-нибудь увидит её. Было холодно и тоскливо в мрачном темном саду. В отчаянии она села на траву и прошептала: «Эрик, где же вы теперь, когда так нужны мне!»
Кристина очень устала и вскоре, сама того не заметив, уснула, прислонившись к дереву.
…Эрик гнал лошадь по пустынной дороге, задыхаясь от чувства, которое заполняло все его сердце. Знал ли он, что способен так любить? Он, кого ненавидели и призирали?
Задыхаясь, мужчина снял маску, и холодный ветер бил его по лицу.
Кристина сказала ему однажды, что она отдала ему свою душу, и что теперь она мертва. Но ведь она была живой сейчас, когда целовала его. А ведь он не просил ее об этом. Он не мог и мечтать о поцелуе, думая, что ему разрешено лишь молча боготворить её, не рассчитывая ни на что, кроме позволения быть с ней рядом.
Эрик резко натянул поводья, и лошадь остановилась. Зачем он бежит, куда он бежит? Он развернулся и поехал обратно.
Кристина… Могла ли ты знать, как способен любить человек, никогда не знавший любви?..
Он спрыгнул с лошади и бесшумно, словно призрак, проник в дом. «Она, наверное, уже спит», - мелькнуло у него в голове, но Эрик не мог сопротивляться своему безотчетному порыву. Никогда в жизни он не позволит себе прикоснуться к любимой, он дал себе слово и мечтал только любоваться её чистой, нетронутой красотой.
В считанные секунды он оказался у дверей спальни Кристины. Все было тихо. Он надел маску и бесшумно вошел в комнату. К своему удивлению Эрик обнаружил, что кровать нетронута, словно Кристина и не приходила сюда. Жестокая ревность охватила его любящее сердце, и в бессильной ярости он выбежал на балкон, двери которого были распахнуты. Ужасная боль обманутой любви пронзила его обезображенную душу.
«Кристина…» - в бессилии шептал он, не в силах поверить в её предательство, в вероломность этого ангела, заставлявшего его так остро чувствовать свое уродство. Ответом ему были пустая ночь и насмешливая луна. Он упал на колени, судорожно сжимая перила балкона, ему хотелось уничтожить образ Кристины в своей памяти, но он не мог ненавидеть её. Эрик задыхался от бессильного гнева и проклинал все, что заставило его однажды появиться на свет.
Он страдал.
Вдруг его блуждающий взор упал на белое пятно в саду, словно кто-то или что-то лежало на траве. Эрик без труда узнал белое подвенечное платье Кристины. Мимолетная радость осветила его обезображенное лицо. Полный тревоги, он спрыгнул со второго этажа прямо в сад, не думая о том, что может сломать ноги. Он подбежал к спящей Кристине и упал перед ней на колени, не веря своим глазам. Она не оставила его. Она лежит здесь, перед ним, живая и прекрасная. Дрожащими руками он осмелился дотронуться до её лица и восхитительных волос, словно все еще не веря, что это не призрак, не его воображение. Кристина вздохнула во сне и прошептала имя. Он замер, не веря своим ушам: она звала его, Эрика.
Он нагнулся и взял её на руки. Она положила голову ему на плечо, доверяя себя и всю свою жизнь ему одному. Эрик принес жену в спальню и положил ее на кровать. Затем вышел, позвал одну из горничных, которая без лишних вопросов поспешила выйти к нему. Он сказал, что его жена устала и заснула, и приказал, чтобы горничная раздела её и уложила в постель. Затем, больше не проронив ни слова, стремительно вышел, оставив молоденькую прислужницу стоять в недоумении.
Кристина проснулась со странным чувством, незнакомым ей прежде. Ей ужасно хотелось, чтобы все, что произошло с ней за последние полгода, оказалось только сном. Но комната, в которой она проснулась, говорила о реальности этого кошмара. Она села и огляделась. Было тихо, и ее одиночество никто не нарушал.
Девушка посмотрела на приоткрытые двери балкона, и утренний ветер донес до нее запах дождя и свежесть летнего утра после грозы. Она встала и вышла на балкон. Было так тихо, что казалось, будто все умерло вокруг. Деревья в саду замерли, неподвижные и печальные, а их листва, покрытая дождевыми каплями, словно слезами, блестела в лучах восходящего солнца, которые тускло мерцали в утреннем тумане. Кристина вдохнула свежий воздух, и ее душу окутала тихая грусть.
Пришла одна из служанок, принесла горячую воду, чтобы она могла принять ванну и умыться. Кристина совершала свой утренний туалет машинально, едва прислушиваясь к словам молодой горничной. Та весело болтала, словно не замечая меланхолии хозяйки.
Одевшись, Кристина спустилась к завтраку, постоянно прислушиваясь к царившей во всем доме тишине. Она не думала об Эрике, потому что боялась вспоминать все, что было связано с ним. Но за завтраком Кристина все же спросила у экономки, где он. Мадлен удивленно посмотрела на девушку.
- Но, мадмуазель, - сказала она почтительно, - не мне стоит говорить вам, куда делся ваш муж в первую брачную ночь.
Кристина опустила глаза. Она не разозлилась на столь резкий ответ, ведь Мадлен понятия не имела, каким чудовищем был Эрик. Он снова загадочно исчез, оставив ее одну в этой шикарной тюрьме, построенной специально для нее.
Девушка вышла в сад, стараясь уйти туда, где никто не помешает ей вдоволь наплакаться, жалея себя и Эрика. Среди розовых кустов она нашла себе укрытие и, опустившись на скамеечку, искусно имитированную под поваленный ствол дерева, обвиваемый змеей, закрыла лицо руками.
…Эрик старался ступать как можно тише, чтобы Кристина не обнаружила его присутствия. Уже издалека он заметил ее тонкий силуэт и остановился, желая уловить мысли любимой. Она была очень красива. На ней были белая блузка и дымчато-синяя юбка; волосы девушки были стянуты сзади черной шёлковой лентой. Она сидела в пол-оборота к нему, и он видел лишь ее стройную шею и тонкий профиль, но от него не скрылось, что она задумчива и печальна. Он не хотел, чтобы она его заметила, но она вдруг вздрогнула всем телом, встала и посмотрела на него. Эрик увидел ее мокрые глаза и снова почувствовал, как ему трудно дышать от боли и слез, душивших теперь его самого, когда он видел ее. Ее большие синие глаза в немом испуге смотрели на него. Он не смел подойти к ней, боясь, что она убежит. Кристина растерянно произнесла, тут же пожалев о своих словах:
- Вы напугали меня, Эрик…
Он покачнулся и упал к ее ногам, судорожно сжимая кулаки.
- Прости, прости меня... Прости за то, что каждый раз заставляю тебя содрогаться от ужаса, прости мне мою безумную любовь….
Доброе сердце Кристины затрепетало от жалости, и она подошла к Эрику, сев рядом с ним на траву.
- Эрик, вы появились так неожиданно… и поэтому напугали меня, а я… поверьте, я совсем не хотела сделать вам больно… - она отважно взяла его за руку и посмотрела ему в лицо, хотя его выражения не было видно за маской. Эрик робко поднял голову и заглянул в сверкающие глаза, в которых было столько сочувствия.
Добрая благородная девочка! Могла ли знать она, что ее жалость такой болью отзывается в его любящем сердце? Он чувствовал, как ее маленькая нежная рука сжимает его ледяную ладонь. Он был благодарен ей и хотел бы осыпать поцелуями ее руки, но знал, что она испытывает отвращение от его прикосновений.
Кристина молчала, сидя возле него. Эрик был здесь, рядом с ней, но где он провел всю ночь и все утро? Ей хотелось спросить, но она не решалась. Она робко начала:
- Вчера я вышла подышать свежим воздухом, а потом, видимо, заснула в саду.… Проснулась я у себя в комнате.… Где вы были, Эрик?
Он молча смотрел на нее. В ее чарующих глазах был вопрос, и он не знал, как это толковать - как простое любопытство или желание понять, почему его не было так долго.
- Кристина, - тихо ответил он, - этот дом принадлежит только вам, мне здесь нет места. Если вы когда-нибудь, возможно… полюбите меня… когда я перестану внушать вам отвращение… тогда… - Он замолчал не в силах даже представить такое счастье.
Кристина опустила глаза и встала, отвернувшись. Эрик так и остался сидеть у ее ног. Она не знала, как ему ответить, чтобы не обидеть его чувства. Она была в смятении. Наконец, Кристина сбивчиво заговорила:
- Эрик, я отныне ваша жена… Я стала ею, потому что дала слово, но я никогда не любила вас, как жениха… но … я любила вас, Бог свидетель, я по-настоящему боялась вас потерять… тогда, во время пожара… когда упала люстра… и потом… я боялась, что никогда больше не услышу вас, но любила как друга, как моего наставника … как отца…
Эрик тоже встал, подошел к ней и сказал бесконечно печально:
- Вы любите не меня, а Ангела Музыки, который давал вам уроки. Я не ангел, не призрак и не дух. Я - Эрик.
Кристина промолчала, зная, что он прав.
- Тем не менее, наши души, наши жизни теперь едины, мы обвенчаны по законам Божьей церкви, не этого ли вы хотели, Эрик? – осмелилась спросить она.
- Я… всего лишь искал любви, хотел хотя бы немного испытать счастье. Узнать, что это такое - быть обычным человеком, быть любимым, не слышать насмешек, не видеть страх и презрение в глазах людей...
Кристина смотрела на него с печалью.
- Я хотела бы подарить вам то, что вы просите… Но вы просите моей любви, и я должна привыкнуть... привыкнуть к тому, что вы мой муж... Эрик, - она подошла к нему и взяла его за руки,- мне нужно привыкнуть к вам...
Затем она осторожно сняла с него маску.
Эрик хотел воспротивиться ее прикосновению, ведь ему было совершенно очевидно, что в ней говорит только жалость. Он сжал теплые ладошки девушки в своих ледяных руках и сделал шаг назад, отвернувшись от Кристины. Она замерла с его маской в руках.
- Не надо мне больше жалости... - его голос звучал глухо, словно каждое слово давалось ему с трудом, - не надо… позволь лишь надеяться, что однажды, быть может, ты... ты сможешь увидеть... увидеть красоту чудовища....
Кристина даже не совсем поняла, что произошло, его последние слова повисли и зазвенели в воздухе, а сам он исчез. И только маска в ее руках свидетельствовала о том, что Эрик только что был здесь.
Кристина вновь почувствовала себя брошенной. Она хотела быть нежной с ним, но он оттолкнул ее, и ей стало неуютно и очень обидно. Его способность в буквальном смысле растворяться в воздухе уже не забавляла ее, а оскорбляла. Выходило, что Эрик мог исчезать и появляться, когда пожелает, а она... она должна была чувствовать себя покинутой и никому не нужной.
Оглядевшись в надежде обнаружить хоть какие-то следы своего мужа, она окончательно убедилась, что одна в саду. Кристина быстро пошла к дому, захваченная желанием увидеть Эрика и объясниться с ним.
Мадлен, все так же добродушно улыбаясь, спросила, не желает ли хозяйка чего-нибудь. Кристина проигнорировала ее вопрос.
- Где Эрик?
- Он не приходил сегодня, - женщина почти осуждающе смотрела на Кристину, словно говоря, что некрасиво так вести себя с мужем, как это делает молодая хозяйка.
Было ясно – Эрик избегает ее или думает, что его общество ей не приятно? Но сейчас, право, ей было так одиноко! Девушка прошла в библиотеку и села в кресло у камина. Несмотря на то, что было утро, в комнате из-за опущенных портьер царил полумрак. Но так даже лучше. Свет мешает сосредоточиться, а сейчас Кристине нужно подумать, как жить дальше.
Белая маска Эрика лежала у нее на коленях.
Маска? Она совсем забыла про нее.
Девушка провела кончиком пальца по ее четкому контуру, дотронулась до прохладной поверхности навеки застывшего искусственного лица, такого гладкого и такого бесстрастного. Но ведь лицо Эрика вовсе не лишено чувств! Если бы она только могла без страха взглянуть на него, вот так как сейчас на эту маску. Сколько бы любви, нежности можно было прочесть на его лице!
…Она не понимала, глупышка, что даже эти сильные, яркие эмоции делали его еще уродливее.
Увидеть красоту чудовища....
Это значить закрыть глаза и прочесть ответ в собственном сердце, вверяя всю себя силе любви. Но что же делать, если душа Эрика изуродована еще больше, чем его лицо? Если ее покрывают страшные шрамы, заставляющие ее зажмуриться и оттолкнуть его? Что же делать, если его душа черна и бездонна, и в ней уже нет жизни, потому что она давно мертва?
Сотканный из смерти, с мертвой душой, мечтающий о любви красавицы. Жалость - это все, на что он, несчастный, может рассчитывать! Но ему не надо больше жалости, не надо!..
Эрик затаился в темноте, боясь пошевелиться и выдать себя - он пришел в библиотеку, гонимый болью и своим одиночеством. Услышав шаги, ЕЕ шаги, он скрылся во мраке, чтобы молча любоваться Кристиной и страдать.
Он видел, как она задумчиво гладит его маску, и дрожь пробежала по его напряженной спине. Он на долю секунды позволил себе представить, что она гладит его лицо, и едва подавил вздох, чуть не обнаружив себя.
Неожиданно он услышал ее голос:
- Возможно... - задумчиво прошептала Кристина, которая, как завороженная, гладила белую маску, - если бы я хоть немного знала о тебе... тогда, возможно, я смогла бы многое понять… Для меня ты – это твой голос и твоя музыка... но ведь есть еще что-то... твоя жизнь! Я хочу знать, какой она была...
…День тянулся бесконечно долго, Кристина не знала, чем себя занять. Она устала, просто устала ничего не делать. Она пыталась петь, но звук собственного голоса неприятно резал уши в почти звенящей тишине огромного дома. Так недолго и с ума сойти!
Она порывалась помочь Мадлен, но напрасно. Женщина отослала ее отдохнуть, пока в доме еще оставалась целая посуда: чайный сервис на десять персон Кристина не заметила и опрокинула поднос, на котором он стоял.
Разве можно было не грустить, когда мрачные мысли, рожденные одиночеством, преследовали ее повсюду? Она вспомнила Оперу, где ей некогда было скучать, ведь там всегда было столько звука и света! Ее мучила навязчивая мысль, что, возможно, Эрик решил ее наказать. Он мог узнать о Рауле или, может быть, она снова сделала что-то не так.
Кристина не отдавала себе отчета в том, что она желала увидеть мужа, поговорить с ним. Она так этого хотела, что к вечеру при одном воспоминании о нем у нее на глазах появлялись слезы. Девушка пообещала себе, что если Эрик сегодня придет, она попросит у него прощения и сделает все, что он захочет, лишь бы он простил ее и больше не оставлял ее одну в этом подобии Тадж-Махала.
Но вечером он не пришел, и она расплакалась, запершись в своей комнате. Как все глупо и как по-детски! Ночью ее снова охватило чувство страха перед домом, похожим на огромную усыпальницу, на склеп для маленькой певицы, обидевшей великого архитектора. От этой мысли девушка задрожала. Сейчас она по-настоящему испугалась и стала лихорадочно вспоминать, что могло вызвать такое поведение Эрика.
В конце концов, она решила спуститься в библиотеку и посмотреть: вдруг Эрик дома и просто избегает ее?
Накинув роскошный кружевной пеньюар, Кристина открыла дверь и вышла в коридор, прислушиваясь к тишине. Ничто не изменилось, разве что дом, погруженный во мрак и оттого безмолвный и чужой, окончательно стал напоминать ее личную гробницу. Она прошла чуть дальше и пожалела, что не взяла с собой свечку, так как лампы, освещающие лестницу, не горели, как накануне вечером.
Кристина уже хотела спуститься вниз, рискуя оступиться и сломать себе что-нибудь, как ее внимание привлекла тонкая полоска света под дверью другом конце длинного коридора. Завороженная этим едва ли не единственным лучом, пробившимся в сумрак ее жизни, она, прислушиваясь, пошла дальше, предвкушая что-то таинственное, сказочное, необычное, как бывало в детстве. Ее воображение уже рисовало множество крохотных фей, кружащих возле зажженной лампы; она как будто уже слышала их мелодичный смех, тоненькое жужжание их прозрачных крылышек. А может быть, это вовсе не феи, а какой-нибудь злой дракон?..
Кристина подошла к двери и прислушалась. За ней царила абсолютная тишина, и тут девушке вспомнились слова Эрика: « Я не люблю любопытных женщин... вспомните сказку о Синей Бороде».
Она невольно попятилась от двери, но все-таки это был ее дом, Эрик сам ей сказал об этом. Значит, она могла заходить в любую комнату. Любопытство взяло верх, и она открыла дверь. В первое мгновение Кристина ничего не поняла, столько света было внутри; он сверкал, переливался и ослеплял. Она не могла понять, что было его источником. Но потом она увидела то, что заставило ее вскрикнуть и в ужасе попятиться назад. Но было уже поздно.
Волшебная комната сделала девушку своей пленницей. Яркий свет отражали тысячи зеркал огромного зала, такого большого, что, казалось, это какое то небытие, пространство без границ, без времени, которое существовало обособленно от всего мира. Огромная камера пыток - ведь именно такую комнату Кристина видела у Эрика в подземелье. Вот оно, ее любопытство. Оно опять привело к трагедии.
Но что-то было не так в этой комнате, механизм не сработал, и оставалось по- прежнему тихо, не было и страшного железного дерева.
Кристина застыла на месте, боясь даже дышать. Ее тело болело от напряжения. Прошла минута, а ей почудилось, что прошла вечность, прежде чем случилась странная вещь. Девушка сделала шаг, как вдруг комнату наполнила песня, вернее, мелодия из какой то детской песенки. Зеркала завертелись и понесли ее по кругу в своем зловещем танце. Тысячи испуганных Кристин отразились в их глубине. Охваченная ужасом, она зажмурила глаза. Комната уже в полной мере жила своей жизнью, вертясь по кругу, наполненная музыкой и ослепительным светом. Песня начала смолкать, - или ей так показалось? - все поплыло перед глазами, все удалялось, а потом были сильные руки, такие сильные, что Кристина почувствовала, что летит.
А потом было темно, она слышала песню, которая заставила содрогаться ночь, окружающую ее. Такой странной казалась эта песня Кристине. Неясные образы покрывали ее. Прозрачный шепот: «Je n`attendais que vous»*.... такими отчаянными казались Кристине эти слова. Ей очень, очень захотелось проснуться, чтобы не слышать их.
Эрик стоял на коленях перед кушеткой, на которой лежала без сознания Кристина. Испугалась, наверное, бедная девочка! Снова он испугал, ОН ее напугал ... Проклятая комната!!! Зачем он не запер ее!
Но вот Кристина, кажется, приходит в себя... Открыла глаза… Всматривается в темноту... Испугана...
Старый ишак, я же не зажег свет!
- Эрик, Эрик, Эрик… - повис в темноте ее испуганный шепот.
Он зажег свечу и подошел к ней.
- О, Эрик...- как она сжимает его руку, как смотрит сейчас на него! О таком взгляде, нежном и… счастливом, он мог лишь мечтать, безнадежно мечтать! – Я так рада вас видеть... - ЕЕ голос, произносящий эти слова. Он определенно не понимает уже, что происходит. Она вдруг вся затрепетала и так серьезно смотрит ему в глаза. - Эрик... вы... я вас обидела, простите…
Она опустила глаза, словно боялась, что он прочтет в них тоску, гнетущую и черную тоску ее одиночества. Эрик не шевелился, не произносил ни слова. Словно его и нет рядом с ней, и только его дрожащая рука в ее руке могла успокоить Кристину.
Он с ней и как смотрит на нее! Этот взгляд, полный робкой, рвущейся наружу нежности. Свеча, которую он так предусмотрительно зажег, медленно оплывала в звенящей тишине летней ночи. Кристина боялась снова заговорить, чтобы не разрушить этого волшебного момента.
Эрик склонился над ее рукой, вдыхая аромат ее кожи, молясь только о том, чтобы девушка не оттолкнула его. А она была еще более робкая, нежели он, и легко коснулась его волос. Он дернулся от этого прикосновения, точно она сделала ему больно, и замер, не решаясь пошевелиться. Ее пальцы скользнули по его волосам...
…Кристина проснулась, улыбаясь в подушку. Она пробудилась от переполнявшего ее счастья, от прекрасного сновидения, которое было явью, она знала... она верила в это. Не торопясь открывать глаза, она прислушалась. И снова ночь всплыла в памяти, такая темная и нежная.
…Эрик нес ее на руках в ее спальню, она улыбалась в его шейный платок... Непривычное ощущение, такое сладкое, ласковое и такое надежное – ощущение сильных, трогательно нежных рук, обнимающих любимую. Он медленно поднимался по лестнице и думал, что Кристина напугана и утомлена.
Как легко обмануть мужчину!.. Она улыбалась его легковерности. Теперь-то он точно никуда не исчезнет! А как он целовал ее руку, какой трогательной и отчаянной виделась ей его ранимость, его страх перед лаской, словно он боялся, что над ним смеются, ставят эксперимент, чтобы посмотреть, как он перенесет все это?
Ей нравилось то, как он жадно принял ее ласку, как доверял ей, нравилось ощущать шелковистость его волос. Такой простой жест, и все... только медленно перебирать пряди, аккуратно огибая область маски… Холодные губы, бешено коснувшиеся ее кожи, и… темнота – свеча умерла, проиграв слепой ночи.
Кристина уже не видела ничего, кроме глаз Эрика цвета расплавленного золота, медленно тлевших в почти осязаемой темноте. Но ей было совсем не страшно, а он, глупый, подумал, что она испугалась, и спросил разрешения отнести ее наверх… попросил разрешения! Так вот каким он может быть, ее Эрик, ЕЕ муж. Она-то, оказывается, может испытывать нежность, любить его прикосновения и не бояться их.
Он так осторожно положил ее на кровать, будто она фарфоровая. И так трогательно укрыл ее и замер. Кристина смотрела на его высокую худую фигуру, так странно застывшую в полусогнутом положении. В темноте она хорошо различала только его маску и глаза. И эти глаза смотрели на нее, ожидая чего-то, настороженные, нерешительные... Он хотел что-то спросить у нее. Кристина так надеялась ему помочь, что почти рывком села, когда он вдруг выпрямился, собираясь уйти.
- Эрик, нет, постойте! – выкрикнула она, и ее муж остановился. Кристина пыталась понять, почувствовать, прочитать его тлеющий взгляд. И вдруг она все поняла, и ей стало еще радостней оттого, как просто все оказалось. Нет, он не хотел большего. – Эрик... вы не поцелуете меня на ночь?
Повисла тишина. Сердце Кристины радостно забилось, когда она увидела, как на Эрика подействовали ее слова. Она все угадала.
Он едва заметно вздрогнул, как будто хотел броситься к ней и обнять, стиснуть в объятиях и не отпускать, а потом умереть от счастья у ее ног. Нет-нет, умирать не надо!
Кристина пододвинулась к нему, он наклонился к ней, совсем легко дотронулся до ее лица, и она закрыла глаза и потянулась ему навстречу.
А потом она почувствовала прикосновение его губ к своему лбу, и это был первый раз, когда он так целовал ее. Сам, потому что ей это было приятно. Он прошептал, что ей нужно отдохнуть, и что он и так, наверное, надоел ей своим присутствием. Тут Кристина дотронулось ладонью до его губ, чтобы он замолчал. Что за ерунда, разве может он надоесть ей? Но она не возразила ему, а тихо прошептала:

- Спокойной ночи, - и улыбнулась.

Кристина засмеялась от этого воспоминания, скинув подушку на пол. Радостным, взволнованным смехом - так легко у нее было на душе. Хотелось петь, да-да, ей хотелось петь, слышать совершенную красоту своего голоса, потому что ее голос - это душа Эрика, которую он подарил ей, и его сердце, открывшееся ей, потому что он верил и любил. И девушка запела нежную скандинавскую балладу:

- Охвачен я почему-то
Мучительной странной тоской:
Одна старинная сказка
Опять отнимает покой.

Спокойны воды, вечереет,
Прохладное небо во мгле.
В нём высятся горы, их пики
Блестят в закатной волне.

Сидит златовласая дева
На самой высокой горе.
Закат изумлённо внимает
Её неземной красоте.

В руках её гребень из злата,
Златые одежды слепят,
Поёт: песни чудные звуки
Душу и разум пленят.

Рыбак уже раб этих звуков
И скалы ему нипочём,
Лишь в высь он пристально смотрит
Златым он полонен лучом

Я думаю, волны схоронят
И лодочку, и рыбака.
Ведь Лорелей беспощадна,
И правит морем она

Кристина улыбнулась. Еще одно воспоминание, детское и далекое, пришло ей на ум. Когда они с отцом смотрели на закатное солнце, повисшее холодным шаром над спящим морем, он пел ей эту песню. И как она хотела увидеть русалку, услышать ее голос, чтобы узнать - так ли он был красив, как у Ангела, про которого рассказывал отец. Ей тогда казалось, что в звуках скрипки отца она различает удивительный колдовской голос, сливающийся с шумом волн. Она начинала подпевать, а отец улыбался, он тоже слышал...


Эрик повернулся в сторону двери, раздумывая, открыть или подождать еще, пока, наконец, Мадлен сама постучит. И что она там стоит, ей-то чего его бояться? Он попытался припомнить, не было ли у него инцидентов с экономкой, когда долгожданный стук в дверь раздался, какой-то неуверенный и глухой. Эрик пригласил ее войти.
- Простите, хозяин, я, наверное, разбудила вас, - она замялась, созерцая беспорядок, царивший в комнате.
Весь пол был завален нотными листами, исписанными и перечеркнутыми, смятыми и вновь расправленными; черная шляпа Эрика, его плащ и сюртук так же валялись на полу. Сам хозяин сидел в кресле в своем халате из персидского шелка, с кистями и персидской же вышивкой, а на коленях у него лежала целая куча все тех же нотных листов, которые так и норовили упасть на пол. Мадлен несколько испугано покосилась на Эрика. Он попытался как можно мягче поинтересоваться, что ее привело в столь ранний час к нему в кабинет.
- Я хотела поговорить с вами о вашей жене… я понимаю, что вы человек очень занятой и, возможно, это не мое дело, но… – тут она увидела, что он кивнул ей в знак того, что она может сказать все, что хотела, без страха навлечь на себя его гнев, – мадемуазель Кристина очень хорошая девушка… умница и такая хорошенькая. Вам очень повезло с супругой. А поет она… ну просто ангел, но я не это хотела сказать… бедная девочка, она очень страдает от одиночества. Весь день, например, про вас спрашивала: не пришли ли, и если нет, нет ли новостей, когда придете... потом взялась мне на кухне помогать, чуть всю посуду не разбила… Я ее отослала отдохнуть, и она ушла, такая грустная, как бы не заболела… Сейчас проходила мимо ее комнаты, так услышала, что она поет, да так красиво, радостно! А когда она засмеялась, я так обрадовалась, думаю, что это с ней случилось? Но потом поняла, что она ваше имя назвала. Вы бы почаще с ней время проводили, ведь она такая молоденькая, ей очень нужно ваше внимание.
Хорошо, что Эрик сидел в кресле, иначе он бы, наверное, на ногах не удержался. Нотные листы полетели на пол, потому что он неожиданно вскочил и опять сел, растерянно глядя на все более изумлявшуюся Мадлен. Она хотела, было, собрать упавшие ноты, но он остановил ее жестом.
- Она говорила… обо мне? Спрашивала обо мне? – его собственный голос показался ему осевшим.
- Да, да! Весь вечер, все спрашивала, когда же вы вернетесь, и такая грустная была… Вы уж простите меня, не знаю, что там у вас с ней было, может, обидела она вас чем, может, поссорились вы с ней. Но вы простите ей, она ведь такая юная... Давеча она жалела очень…
Эрик молчал, не в силах поверить в слова Мадлен. Кристина думала о нем, и не просто о нем, а хотела видеть его, грустила без НЕГО? А ему все еще казалось, что вчерашний вечер был сном, его сладким бредом, порождением его больного, слишком разыгравшегося воображения. Он сам с трудом припоминал, как поцеловал ее на ночь – боже, какой пустяк, поцелуй в лоб! – и заставил себя уйти. Заставил себя не сжать ее в объятиях, не закричать о своей любви, о своем безумном желании быть к ней как можно ближе… как можно сильнее обнять и не отпускать никогда.
Какой она была! Такой нежной и доверчивой, она не испугалась, все поняла, поняла сама, позволив поцеловать себя. А затем он всю ночь просидел в этом кресле, все еще ощущая на свои губах вкус ее кожи, помня запах ее волос, который точно впитали его пальцы, коснувшиеся их… И все думал, думал о Кристине, о той тайне, которая была заключена в ней. О таинственной силе, которая сделала ее для него самой дорогой. И ему захотелось постичь эту тайну, запомнить мельчайшие подробности вчерашнего вечера. Он как сумасшедший бросился записывать музыку, рожденную этим новым ощущением. Но ему казалось, что он не может все выразить так, как хотел, ведь пережитое чувство было сильнее, нежнее, и тогда он перечеркивал и начинал все сначала. Так прошла вся ночь.
Мадлен стояла посередине комнаты, не зная, как незаметно уйти, и видя, что ее хозяин о чем-то глубоко задумался. Вдруг он вскочил и выбежал из кабинета, оставив ее одну в комнате, заваленной нотами и забытыми вещами. Мадлен вздохнула и улыбнулась - что еще можно ждать от влюбленного мужчины, как не странных поступков? Она заботливо подняла его фрак и плащ со шляпой, подумав, что, наверное, не очень прилично разгуливать по Парижу в халате, пусть даже в таком красивом, как у ее хозяина.

Эрик и, правда, забыл о том, как он выглядит, и очень спешил….. «Нужно радовать ее как можно чаще, тогда, возможно…..» Глупые надежды и иллюзии - вот все, что ему осталось. Он цеплялся за них, как маленькая шлюпка, попавшая в шторм, за последний шанс выжить, надеясь только, что победит злую стихию и наградой будет любовь его ангела. «Какие цветы она любит? Конечно, розы. Только на этот раз не красные, слишком много плохих воспоминаний… много крови… Пусть будут белые, как в ее свадебном букете, когда она впервые стала другой, моей Кристиной».

Кристина радостно отметила, что белый цвет ей необычайно идет, и как она раньше этого не замечала? Покружилась еще раз перед зеркалом. Мадлен улыбалась, глядя на нее.
- Вы очень красивая сегодня, платье очень вам к лицу…
- Вы говорили, он опять уехал, - девушка, словно не слыша слов Мадлен, отвернулась от зеркала и погрустнела. – Как вы думаете, надолго? Я так старалась сегодня порадовать его… и зачем теперь это платье! – в ее глазах снова появились слезы.
- Вы зря расстраиваетесь, Кристина… Лучше пойдемте завтракать, а там, глядишь, и хозяин приедет. Знаете, он так торопился сегодня, что ушел прямо в халате… - экономка усмехнулась, заметив на лице хозяйки смесь надежды и робкого счастья.
«Право, они странная пара. Друг друга любят…он-то совершенно точно, а она… Такая милая, видно, что очень им дорожит, и что то его с ней связывает, но именно это «что-то» стоит между ними. И не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы понять, что это его маска… Маска, скрывающая боль, ужас. Это много больше, чем просто лицо», - Мадлен иногда любила пофилософствовать, но всегда знала, что свои мысли, тем более о хозяевах, не следует выражать вслух. Плохой тон, не так поймут. Дела любовные - темные дела, особенно, когда о них судит человек со стороны.

…Они вместе спускались по лестнице, когда это случилось. Буря эмоций, чистое безумие… Двери подъезда распахнулись, и на пороге возникла высокая фигура мужчины в халате с персидским узором и букетом белых роз в руках… Растрепанные черные пряди волос на белой маске, бесстрастное выражение которой никак не соответствовало его порывистым движениям. Он замер у лестницы, увидев ее… Кристина была в белоснежном платье и, казалось, ангелы подарили ей сияние своих крыльев или она сама стала ангелом… Кристина, подчиняясь какому-то глубокому инстинкту, совершенно необдуманно, замешкавшись всего на мгновение, бросилась к Эрику. Облако белой ткани летело за ней по лестнице. Эрик не двигался, все так же сжимая букет. Мир покачнулся и раскололся на тысячи блестящих осколков, дрожавших перед его глазами. Он не видел ничего, потому что слезы текли по его щекам… Ее руки обвили его шею, запах ее вьющихся волос одурманивал его несчастное обоняние, сводя Эрика с ума. Розы едва не падали из его дрожащих рук; он не мог говорить, лишь прижимал к себе светлое видение и эти цветы. Кристина льнула к нему, как ребенок, так долго искавший своего отца и переживший много бессонных ночей, прежде чем обрести дорогого человека, который, казалось, был потерян навеки. Пусть так, пусть она тянется к нему, как к отцу, зато теперь она больше не боится его. Он привыкнет, он научится любить ее по-другому, ведь теперь он уже не один.

@темы: фанфик, призрак оперы, эрик/кристина

04:34 

красота чудовища, часть 2,призрак оперы

Часть 2.

Красота Чудовища


Дни пролетали, превращаясь в недели, а недели складывались в месяцы. И вот уже миновало полгода, как Кристина жила жизнью, похожей на сон. Эрик изменился, стал ласковым и спокойным. Исчезли приступы ярости, сменявшиеся истерикой, слезами и мольбами.
Супруги теперь проводили много времени вместе. После завтрака гуляли по саду, иногда он катал ее на качелях, которые, как и дом с садом, были настоящим произведением искусства. Они составляли словно единое целое с большим деревом, стоявшим на берегу искусственного озера. Причудливое сплетение ветвей и листвы.
Кристину приводило в восторг ощущение полета. Легкий толчок - и она летит над ровной гладью воды, невесомая, словно пушинка. Секунду спустя она возвращается в объятия Эрика, чтобы снова улететь, смеясь.
Холодные дождливые дни они проводили у камина. Эрик играл на скрипке старинные скандинавские мелодии из ее детства, а она сидела у огня, заворожено любуясь пламенем, которое как будто подчинялось музыке Эрика и рождало самые счастливые детские воспоминания. Кристина тихо подпевала, боясь заглушить его музыку и то волшебство, что создавал Эрик, прикасаясь к стройному стану скрипки. Ей казалось, что не было ни пустоты, образовавшейся после смерти отца и от которой ей не удавалось убежать, ни того кошмара в Опере. Она жила в сказке, придуманной ее отцом и ставшей для нее явью. Она убеждалась в этом, когда Эрик пел. Тогда она замолкала, боясь даже дышать. Его голос - то сильный и неистовый, повергающий ее в морскую пучину, то тихий и ласковый, убаюкивающий, как волны, как легкий ветер в летнюю ночь - погружал ее в бархатную тьму. Она следовала за ним. За Ангелом, ведущим ее, за наставником, которому она подчинялась, за потерянным и вновь обретенным отцом. Иногда она с удивлением вспоминала, что он ее муж…
Поцелуй в лоб перед сном - вот все, что он себе позволял. Она тоже целовала его, и это стало неким ритуалом. Когда Кристине было холодно или грустно, она садилась к Эрику на колени, опускала свою голову ему на плечо и замирала в умиротворении, которое было в нем. Его длинные пальцы гладили ее волосы, чтобы успокоить ее, как ребенка, которому приснился страшный сон и который, проснувшись, тянется к матери. Кристина искала защиты в его объятиях. Она и была его ребенком, его созданием, его светлым ангелом и его… женой. Он научился забывать об этом, научился не терять над собой контроль, целуя ее, не мечтать о большем, обнимая. Он позволил себе совсем немного: отдаться ласке ее голоса, бестелесной, но жадно принимаемой им. Он научил ее песням о персидских легендах из «Тысячи и одной ночи». Кристина подчинялась, когда он просил ее спеть ему эти песни, такие странные, ласкающие, будоражащие и смущающие. Она с удивлением наблюдала за Эриком. Он откидывался в кресле и замолкал, не двигаясь. Эрик закрывал глаза, и восточные мотивы уносили его в далекую Персию, рождая воспоминания о жизни при дворе султана. Самая прекрасная из одалисок шаха, поющая для Его Императорского Величества под аккомпанемент Эрика, не обладала голосом его скандинавской Музы, голосом, который пел о сладострастных сказках Шахерезады, сводя его с ума. Часто он рассказывал ей легенды множества стран, в которых побывал. Но тема Мазендарана и Персии была запрещенной для обсуждения. Незачем прекрасному невинному ребенку знать о жизни шаха и его погрязшей в пороке жестокой сестры.
Этот рождественский вечер был особенным. После ужина, они, как всегда, устроились в библиотеке у камина: Эрик расположился в кресле, а Кристина села у его ног, опершись о подлокотник. Оба какое-то время молчали. За онами порхали легкие снежинки, убаюкиваемые зимней ночью. Кристина знала, что сегодня необычный вечер, и что ей приготовили подарок, и она с нетерпением ждала его, ведь все подарки Эрика были особенными, как и все, что он делал. Он, наконец, произнес:
- Сегодня Рождество, моя девочка, и у меня для тебя есть сюрприз. Сегодня я покажу тебе то, что ты так хочешь знать, ты сможешь все увидеть сама…я отведу тебя в одну из историй сказочницы Шахерезады.
Удивленные синие глаза и улыбка были ему наградой. Кристина не понимала, что муж имел в виду, но знала, что он не обманет ее.
Эрик повел ее в то крыло дома, в котором она была лишь однажды и куда больше не решалась заходить.
Та зеркальная комната.
Кристина остановилась. Но Эрик протянул ей руку.
- Не стоит бояться, моя девочка, со мной не нужно бояться ничего!
Она взяла его за руку и последовала за ним, как делала всегда.
Темный коридор, освещаемый лишь свечой в его руке; холодные пальцы, сжимающие ее руку.
Вскоре она увидела знакомую полоску света под закрытой дверью. Эрик отворил дверь, и Кристину, как и в прошлый раз, ослепило море света. Она на мгновение зажмурилась. Эрик уверенно вел ее в глубину комнаты, в которой, казалось, ничего не изменилось. Кристину несколько пугали зеркала, в которых она видела так много своих отражений, таких же испуганных и взволнованных, но только сейчас с каждой из зеркальных Кристин был рядом мужчина в белой маске. Девушке стало не по себе. Эрик молча стоял за ее спиной, созерцая отражения.
- Кристина, ты никогда не должна доверять зеркалам… Они всегда лгут и могут напугать, они на многое способны… Но не нужно бояться, девочка, они подчиняются мне и сегодня будут развлекать тебя! – его голос заполнил собой комнату.
Что ж, он мог гордиться собой. Когда-то он больше всего на свете боялся зеркал, точнее, того чудовища, что жило в их прозрачной глубине, у которого не было носа, а глаза горели адским пламенем. То был облик смерти. В детстве он молился, чтобы это кошмарное лицо не утащило его в свое зазеркалье… И только когда пришло осознание того, что отражаемое чудовище - он сам, Эрик перестал бояться зеркал.
Он их возненавидел.
Их лживая натура была противна ему, и он забрал их силу, украл их секрет. Иллюзия – это так просто. Но даже иллюзия может убить. И зеркала служили ему. Убивали. Но сегодня они не будут убивать, сегодня они заставят Кристину удивляться, заставят ее радоваться! Этого хочет он, и они исполнят его волю, он мастер иллюзий!
Эрик склонился к уху Кристины и прошептал:
- Спой мне, спой ту песню, которой я тебя недавно научил.
- Про восточную ночь?
- Да, про ночь Шахерезады и султана…
Кристина, ослепленная светом и испуганная зеркалами, почувствовала, что дрожит. Но голос, каким Эрик произнес последние слова, заставил ее тело застонать в истоме. Голос не просил ее петь странную песню, нет - он приказывал. И Кристина запела. Как и в прошлый раз при звуке ее высокого чистого сопрано комната зажила свой жизнью. Свет начал медленно угасать; померещилось, что скоро станет совсем темно, но девушка поняла, что свет теперь - это миллионы свечей, умножаемые зеркалами, горящие, расплывающиеся образы звезд. Граница между иллюзией и реальностью стерлась, когда ее собственный голос вдруг слился со звуком скрипки и другим голосом - прекрасной женщины.

Ангелы умирают первыми. Валентина.

Эрик уже больше двадцати лет старался не вспоминать о своей прошлой жизни. Об ужасном кошмаре, отзвуки которого и сейчас продолжали мучить его. Свою жизнь на Нижегородской ярмарке, а позже – в Мазендаране. Тогда он стоял на распутье между добром и злом, и у него были причины возненавидеть весь человеческий род. Он смог бы еще смириться со своим физическим пороком, этим проклятием, ведь он зарабатывал на этом, показывая за деньги собственное уродство. Но он не захотел понять и принять того, как жестоко люди подчас обходятся с теми, кто никогда и никому не причинял вреда; с теми, кто родился, чтобы приносить утешение и свет тем, кто тонул в холодном мраке ненависти.
Невинной жертвой людского бессердечия была и Валентина. Но, пожалуй, все по порядку.
Однажды во время одного из представлений, которые тогда Эрик давал в своем шатре на Нижегородской ярмарке, среди множества разномастного народа он вдруг заметил иностранца в каракулевой шапочке, смуглого, с черными пышными усами. Это был Надир. Дарога – начальник тайной полиции в Персии. Он пришел к Эрику после представления: дрожащий, испуганный, восхищенный. Сказал, что сестра их Величества, ханум, желает заполучить Эрика в качестве собственного придворного шута. Конечно, он выразился не так, но, в общем, смысл был понятен. Эрик тогда рассмеялся, а бедняга чуть не лишился чувств.
- По-вашему, я подчиняюсь капризам царей, как другие люди?
Надир был потрясен всем, что видел и слышал. Ему было приказано привезти этого фокусника, как какое-нибудь животное, но сейчас он понимал, что сделать это невозможно. Ему стало страшно. На карту были поставлены его положение, богатство и, возможно, сама жизнь. Но самым ужасным было не это.
Сын Надира был болен, а им пришлось разлучиться так надолго… Что будет с ребенком, если его отца лишат всего, чем он обладает сейчас? Лишат только из-за того, что этот необыкновенный человек в маске вышвырнет его вон из своего шатра….
Надир решил быть искренним и рассказал, что если Эрик удовлетворит все прихоти ханум, его ждут богатство и власть…
Власть… Дарога сразу понял, что фокусника это заинтересовало, пусть и ненадолго. Эрик снова рассмеялся, но на этот раз в его смехе не было угрозы, от которой останавливалось сердце. Что ж, он пожалел Надира. Впервые пожалел представителя рода человеческого.
Эрик не хотел думать об этом, успокаивая себя тем, что его ждет власть над жалкими и мелочными людьми, которых он сможет наказать, которым сможет отомстить. Итак, он отправился вместе с Надиром, его слугой Дариусом и еще парой охранников в Персию. Путешествие проходило по берегам Волги, поросшим непроходимыми дремучими лесами, которые, конечно же, кишели разбойниками. Эрика этот факт совсем не волновал. Иногда он уходил в глухой лес без предупреждения и отсутствовал по нескольку ночей. Таким манером они путешествовали несколько недель, а потом погода резко испортилась. День за днем над Волгой катились тяжелые тучи, дождь хлестал с серого, отливавшего железом, неба сплошным потоком, земля под копытами лошадей раскисла и превратилась в непролазную грязь. В одну из таких отвратительных и холодных ночей появилась Валентина…
Была ли она ниспослана ему небом, Эрик не знал, но если и так, то он возненавидел бы небо за то, что случилось с ней. Идя по лесу, увязая в грязи, он едва не споткнулся обо что-то большое. Сначала он принял это за поваленный ствол дерева, но потом… Он увидел бледное окровавленное лицо, разорванную грязную одежду в бурых пятнах. Что ж, бедняга, видимо, стал жертвой местных разбойников. Эрик перешагнул через это уже остывающее тело еще одного представителя рода человеческого безразлично, словно через кучу ненужного тряпья, как вдруг его плащ за что-то зацепился. Раздраженный, он обернулся и замер. Лежащий на земле человек не умер, и он беспомощно вцепился тонкими белыми пальцами в плащ Эрика, силясь что-то прошептать. Эрик нагнулся и тут же отпрянул… Перед ним была… девушка. Огромные темные глаза смотрели на него, две бездны, полные боли и страдания. Да, это была девушка, почти девочка. Он внимательно осмотрел ее, пока она все так же отчаянно сжимала край его плаща, словно боясь, что он ее бросит. То, что Эрик увидел, привело его в ужас. Девушка вся была в синяках и кровоподтеках. Он осторожно перевернул ее, но она застонала от боли, и он понял, почему. Почти вся ее спина, левое плечо и затылок уродовал след ожога от кого-то химического препарата. Кожа покрылась пузырями и сочилась гноем. Осторожно придерживая ее затылок, Эрик укутал девушку в свой плащ. Непонятное, новое чувство поразило его. Это существо, так страшно изуродованное, отчаянно цеплялось за жизнь, хотя он предпочел бы, чтобы это была агония. Он сомневался в том, что девушка выживет, но все же не мог бросить ее умирать. Ее глаза неустанно следили за ним.
Эрик принес свою находку в лагерь, прошел мимо изумленного Надира в свою палатку и приказал нагреть побольше воды, прокипятить простыни и принести ему все одеяла, какие есть. Он боролся за жизнь жалкого существа всю ночь. Девочка потеряла сознание сразу, как только он взял ее на руки, и не приходила в себя. У нее была лихорадка. Неизвестно, сколько времени она провела на холоде под дождем. Она бредила, плакала и звала на помощь, умоляя кого-то пощадить ее. Прошло три дня, а она все еще была в забытьи. Надир беспокоился, этот случай сильно задержит их. Ему было жаль девочку, но его сын был так далеко и тоже очень болен. Его поражало бесстрастное спокойствие Эрика. Тот проводил с несчастной все время.
Осторожно смазав ожог бальзамом, который сам же и приготовил, Эрик облачил больную в тонкую льняную сорочку, чтобы хоть как-то уменьшить ее боль. Девушка металась в бреду, сжимая край одеяла, и плакала. Так ужасно плакала, что заставляла неизвестно почему сжиматься сердце Эрика.
Длинные огненно-рыжие волосы, бледная нежная кожа, красиво очерченный рот, тонкий профиль. Когда-то она была, несомненно, красива, но то, что с ней сделали, навсегда убило в ней красоту. Надир наблюдал, как Эрик ходит взад-вперед в раздражении. Дарога боялся заикнуться о том, чтобы оставить девушку в ближайшем поселке и продолжить путь. Прошла уже неделя, а они все так же оставались в лесу.
Эрик был в ярости, а когда он не в духе, не стоило стоять у него на пути. Надир лишь спросил, выживет ли девушка. Убийственный взгляд спрятанных в прорезях маски глаз заставил Надира пожалеть о своем вопросе. Весь вечер он не решался подойти к Эрику, пока вдруг услышал музыку. Музыка была божественна, это был ласкающий водопад… сладостные, невысказанные обещания. И тут Эрик запел. Это был второй раз, когда Надир слышал его, но для него все было словно внове. Слезы невольно наворачивались на глаза, и предательски хотелось плакать.
В ту ночь девушка пришла в себя и зарыдала, прижимая бледные руки к лицу. Эрик был подле нее. Не двигался, не говорил. Он понимал все без слов - невысказанное страдание было знакомо ему. Как и стыд, ужас перед собственным уродством.
А потом девушка сказала, глядя на него своими поразительными глазами:
- Спасибо.
Спасибо. Она благодарила его. За что?.. За то, что он подарил ей жизнь, обрекая на вечное страдание? Он сам предпочел бы не родиться и проклинал женщину и мужчину, давших ему жизнь. Он ненавидел свою мать за то, что она не любила его. Она не жалела, не сочувствовала, она просто стыдилась сына и избегала его.
А это создание, этот рыжеволосый ангел благодарит его. Не боится, не удивляется его маске на лице, а благодарит. Так просто… Она говорит спасибо, словно ребенок, которому подарили мешочек сладостей на Рождество. Кто бы мог подумать, и он сам в том числе, что способно пробудить одно слово, самое доброе и чудесное, которое он слышал по отношению к себе. Девочка с глазами цвета черного золота и копной рыжих, совсем как осенние листья, волос подарила ему это слово. Оно теперь принадлежит ему, Эрику. Но что же ему теперь делать с ней?
Она молчит, все так же смотрит на него, будто маленький щенок на чужой мир, пугающий и большой, и ищет защиты и опоры в нем в Эрике. В том, кто подарил ей немного тепла и заботы. «Мы в ответе за тех, кого приручили». Нда… лучше сказать - за тех, кого спасли, кому не дали умереть.
Он привык всегда отвечать только за себя, заботиться лишь о себе, потому что никто о нем не заботился и не ждал его. Но она нуждалась в нем. Впервые в жизни в нем кто-то нуждался, и он не смог ее оттолкнуть, не оставил в ближайшей деревне, как советовал ему Надир, а взял с собой.
Правильно ли он поступил тогда? «Да», - уверенно отвечал Эрик двадцатилетней давности. «Нет», - говорил Эрик нынешний.
Валентина была необычайным ребенком. Вернее, это он считал ее ребенком. Но разве можно так назвать шестнадцатилетнюю девушку?
Она всегда старалась быть рядом с ним, не отходить от него ни на минуту. Так и только так она чувствовала себя в безопасности. Что заставляло эту крошку бояться? Эрик узнал об этом позже: из ее рассказов, сбивчивых, полных страха и слез. Оказалось, что вся жизнь Валентины до встречи с Эриком была одним бесконечным кошмаром, наполненным одиночеством. Ее отец, владелец какого-то захолустного трактира, был типичным пьяницей. Он пропил все: имущество, дом, уважение окружающих, любовь и, в конечном итоге, собственную дочь. Мать Валентины умерла от горя и нищеты. А девочка осталась на попечении отца, который ненавидел ее за потрясающее сходство с матерью, которую, быть может, он когда-то любил в глубине своей погрязшей в пороке души.
Чтобы избавится от этого чистого и светлого напоминания, он отдал Валентину за бутылку водки какому-то солдату. Как он сам выразился, «для развлечения». И посмеивался: «Конечно, с возвратом». Валентина умоляла его, говорила, что она будет танцевать на Нижегородской ярмарке и заработает много денег, но отец лишь избил ее до полусмерти и бросил в объятия грязного мужика. Омерзение, ужас, страх придали ей силы, и она кинула в солдата какой-то бутылкой, подвернувшейся под руку, но промахнулась. Тот, гадко посмеиваясь, поднял ее жалкое оружие. Это была бутылка с кислотой, которой очищали посуду. Поставив ее на место, он навалился на девушку, лежащую на полу. Валентина изо всех сил, зажмурившись, ударила мучителя.
И вдруг вес его тела перестал давить на нее. Она открыла глаза и увидела, что солдат валяется на полу, зажимая глаз, а по его лицу течет кровь. Валентина испугалась и вскочила, надеясь убежать. Но озверевший от боли мужик схватил ее за ногу, матерясь, на чем свет стоит. Она отбивалась из последних сил. А потом боль пронзила все ее тело, и последнее, что помнила Валентина, были слова «паршивая шлюха». Потом все утонуло в океане боли, которая жгла ее кожу и, казалась, растворяла все внутренности.
Подумав, что он убил девчонку, солдат отнес ее в лес и бросил в кусты. Но Валентина, обожженная кислотой и избитая, случайно попалась Эрику, который спас ее от неминуемой смерти.
Больше всего на свете она мечтала остаться с ним. Никто и никогда не заботился о ней так, как этот загадочный человек в маске. Она хотела слепо подчиниться ему, чувствуя в нем странную, почти сверхчеловеческую силу. И он позволил ей это. То был самый счастливый день в ее жизни. Валентина узнала, что ее спаситель направляется в Персию с Нижегородской ярмарки, на которой она частенько бывала, зарабатывая тем, что танцевала и пела цыганские романсы. Все, что ей удалось узнать об Эрике (а он был не очень-то разговорчив), еще больше расположило к нему доверчивое сердце ребенка, никогда не видевшего чудес. А Эрик мог творить чудеса.
Иногда она смотрела на него, как на Бога. На единственный луч света в ее беспроглядной жизни. Эрик согласился давать ей уроки музыки, что вызывало в девушке безудержный восторг и счастье, сравнимое разве что с тем, если бы Сам Господь позволил бы ей петь со своим Ангелом. Она всерьез подозревала, что Эрик - Ангел, поэтому и скрывает лицо.
Но нельзя людям видеть лицо Ангела. Она слышала, что их облик настолько прекрасен, что, увидев их, можно лишиться рассудка. Она никогда не спрашивала Эрика о его маске и не пыталась ее снять. Она знала, что это очень разозлит его. А быть снова брошенной в бездну одиночества и вечного страха Валентина боялась больше всего на свете.
Эрик и сам не понимал, что делает, но теплое ощущение того, что он уже не один, грело его замерзшую душу, и он не мог сопротивляться этому. Впервые в жизни он подчинился простой человеческой потребности быть кому-то нужным. Он смотрел на девочку и думал о том, сколько в ней неизведанного и загадочного для него. Она была очень жизнерадостной и, несмотря ни на что, умела смеяться так звонко, что сердце Эрика невольно дрожало под натиском ее счастья, такого молодого и столь наивного, бесхитростного. Он улыбался в ответ. Хоть Валентина и не видела его улыбки, она всегда ее чувствовала. Тогда девушка подбегала к Эрику и брала его за руки, радостно щебеча, словно птичка: «Ты смеешься! Ты смеешься!!! Смотрите, господин перс, он улыбается! Мой Эрик улыбается! Как я счастлива!» Она каким-то чудесным образом могла понять его. Без слов, без всей этой шелухи, называемой откровениями.
Он обнаружил в ней неплохие способности к музыке и сразу же взялся развивать их. Эрик заставлял ее трудиться, бывая порой суровым и требовательным, но он никогда не слышал от нее жалоб. Она безропотно выполняла все его указания. И у Эрика появилась напарница. Он играл ей на скрипке, а она пела, и с каждым уроком ее голос становился все сильнее и увереннее. Случилось чудо, думал Эрик. Две одинокие души нашли друг друга.
Когда он спас Валентину и взял с собой, то нежданно почувствовал, как дрогнула его душа. Все, что было в ней страстного и нежного, вдруг пробудилось и устремилось навстречу этому ребенку.
А потом был Мазендаран. Его придворная жизнь. Похоть, кровь и бесконечные оргии, устраиваемые ханум, сестрой шаха. Каждый раз, приезжая в дом Надира, в котором он оставил свою Валентину, где она, как он думал, была в полной безопасности, Эрик отдыхал и мог отвлечься. Девушка в эти редкие приезды не отходила от него ни на шаг. И смертельно больной сын Надира тоже был возле нее. Они оба, как солнечные лучи, озаряли его существование, и тогда ему хотелось жить, очень хотелось… Эрик еще верил в возможность счастья.
Ощущение гадкого зловония, которое точно исходило от самой сущности ханум и преследовало его повсюду, вдруг отступало. Эрик ненавидел ее животную жестокость и ту темноту, которую она будила в нем, заставляя придумывать все более извращенные развлечения.
Смерть. Холод. Огонь неутолимой жестокости.
Тяжелые ночи, залитые опиумным бредом, наложницы, присланные ему в подарок, отвергнутые им и казненные. Сам воздух был пропитан черным сладострастием и неутолимой животной похотью. Только он, Эрик, был вне игры. Он был наблюдателем, создателем правил, который будоражил воображение развращенной женщины. Ханум подарила ему маску из чистого золота. Но он понимал, что рано или поздно ему придется покинуть Персию. Слишком много врагов он нажил себе в этой стране. Его боялись при дворе, против него плели интриги и заговоры, мечтая уничтожить фаворита ханум.


Солнце заливало рыжие волосы Валентины. Склоненная головка слегка вздрагивала. Девушка смеялась. Звонко, счастливо. Реза, сидевший в кресле-коляске, играл с черной кошкой (подарком Эрика), заставляя ее быстрее бегать за механической мышью, сделанной специально по случаю появления этой самой кошки в доме. Надир возмутился, узнав в ней любимицу шаха, пропавшую не так давно. Но, увидев радость сына, согласился оставить животное.
Изящное создание грациозно выгибалось, готовясь к прыжку, собирало все свое кошачье достоинство, но вдруг непослушная мышь обманывала все ожидания и прыгала на кошку. Та в полном изумлении смешно пятилась назад, не понимая такого дикого поведения механической мыши, управляемой мальчиком с помощью специальной коробки. Валентина хлопала в ладоши, сын Надира был счастлив, а Эрик, умиротворенно устроившись в плетеном кресле, наблюдал за детьми, улыбаясь своим мыслям.
Солнце пекло, его лучи скользили сквозь листву и рассыпались огненными зайчиками по его маске, по рыжим волосам Валентины и бледному лицу Резы. В саду было невыносимо жарко, но и невыразимо хорошо, и сладкая теплота окутывала все тело; хотелось забыться сном и отдаться ласкам солнца. Эрик и не заметил, как задремал.
Невозможно было понять, сколько времени прошло. Эрику снилось солнце. Впервые. Раньше ему снилась только кровь.
…Он проснулся от прикосновения к своей руке, нежного, едва уловимого, но непривычного для него. Валентина склонилась к нему и улыбалась, думая, что он спит. В саду стояли сумерки. Он не открывал глаз, чтобы не выдать себя. Девушка чем-то накрыла его и села рядом на невысокую скамеечку. Замерла. Он слышал ее едва уловимое дыхание, почти заглушаемое звуками приближающейся ночи.
Умиротворение. Покой.
Внезапно Валентина зашевелилась. Вскочила и убежала прочь в полоску света, отбрасываемую на землю распахнутыми настежь окнами дома. Эрик привстал, следуя взглядом за девушкой. Прислушался и различил ее быстрый шепот на плохом арабском. Другой, очень грубый голос говорил ей что-то про сегодняшнюю ночь.
- Я не могу….
- Господин не будет ждать вечность.
- Прошу… я могу завтра…- умолял шепот.
- Сегодня - ваша ночь, завтра - ночь другой….
- Я не его наложница, - шепот дрогнул в негодовании, - он любит меня!
- Я не намерен пов… - голос говорившего мужчины сорвался.
Эрик бесшумной тенью вырос за спиной Валентины, разговаривавшей с одним из прислужников шаха. Страх на лице слуги заставил Валентину обернуться. Эрик молча смотрел на нее. Придворный, опомнившись, быстро капитулировал и скрылся за дверьми дома.
Что случилось? Эрик искренне не понимал, как могла Валентина попасть в ловушки, расставленные умелым хитрецом, захотевшим заполучить «сокровище» нового фаворита ханум. Что ж, вполне закономерно. Сестре – черную душу Ангела Рока (как называла Эрика ханум), а брату – светлую душу маленькой жар-птицы (так называл Валентину шах). Чтобы она сгорела….
Эрик только сейчас заметил, что Валентина сжалась и дрожит. Вопросы один за другим пронеслись в его голове. Первый ли это раз, как много их было раньше… как долго… КАК?! Они повисли в воздухе, вдруг ставшем ледяным, разбились о стену непонимания и острыми осколками обрушались на нее.. Девушка не выдержала немого укора и, наконец, подняла на него свои черные глаза-бездны. В них было столько всего… В них плескался страх, но были еще вина и надежда на понимание, которые словно кричали ему: «Я не предавала!» Больше нельзя было молчать.
- Валентина, – сказал он сухо и тут же безжалостно произнес: - Мы уезжаем.
Она очнулась от своего мраморного онемения. Вздрогнула. Мотнула головой. Посмотрела убийственно-отчаянно. Убежала.
Эрик сначала пошел за ней, но потом передумал и повернул назад. Нужно было собраться как можно быстрее. Предупредив Надира, он наказал ему запереть все двери и не выпускать Валентину. На это Надир не согласился, считая такое наказание слишком жестоким. Эрик же напомнил, что именно из этого дома девушка уходила на свидания к шаху.
Надир промолчал. Кто знает, что в голове у этих иностранных девиц? Он, в конце концов, подчиненный Его Императорского Величества, а не Эрика. Почему он должен следить еще и за ней?

Блестящие похотью мужские глаза с наслаждением наблюдали за полуобнаженной девушкой… Сегодня она была особенно прекрасна. Даже шрамы на спине и шее не уродовали ее, как ему сначала казалось. Рыжие волосы упругими волнами падали на ее плечи. У Валентины была такая нежная кожа, не такая, как у местных женщин, - прохладная, как глоток родниковой воды в жаркий день. Упоительная чистота.
Шах и поверить не мог, что девушка досталась ему совершенно невинной. Оказывается, это фокусник не притрагивался к ней. Хороший подарок, Эрик! Поймать маленькую жар-птицу, диковинную и недоступную. Обладать ею.
Хороший подарок, Эрик!
Мужчина усмехнулся, вспоминая выражения лица его сестрицы. Она проиграла! Не смогла заполучить в свою постель этого гордеца в маске. Гордость-то свою он сохранил, а вот маленькую жар-птицу потерял. Она прилетела сегодня к нему, хотя он уже и не ждал этого, особенно, после того, как вернулся слуга и сообщил, что Эрик у Надира, и что он слышал их разговор.
Упорхнула птица. Вырвалась на волю из золотой клетки, как ей казалось. А попала в клетку железную. Шах притянул Валентину к себе, покрывая жадными поцелуями маленькое дрожащее тело девушки. Она расстроена. Объясняет ему, что Эрик хочет увезти ее, и что они больше никогда не увидятся. Почти плачет. Он морщится. Ненавидит, когда женщина откладывает предназначенное ему удовольствие. Но что поделать? Она все-таки не обучена. Она участия ждет. А ему все равно.
Чтобы как-то сгладить неловкое молчание, он протягивает ей яблоко с блюда, которое только что принесли для него. Валентина крутит яблоко в руках, задумчиво чему-то улыбается. Он смотрит на нее, удивленный ее реакцией. Длинные ресницы дрожат, отбрасывая в тусклом свете свечей неровные тени на ее лицо.
- Что-то не так? – спрашивает он безразлично.
Улыбка.
- В России есть сказка… про девушку и отравленное яблоко. - Он натянуто улыбается ее словам. Теперь сказки! Что дальше?! - Она умирает, съев яблоко, но потом ее целует принц и разрушает чары, она оживает.
Шах встает и отходит к окну. Невыносимо. Она, спохватившись, следует за ним, обнимает сзади за плечи и прижимается к нему виновато.
- Прости, господин, я утомила тебя своими глупостями.
Он поворачивается и сморит на нее. Что ж, кажется, она осознала свою ошибку. Умница. Шах притягивает ее к себе и целует. Бесчувственно. Требовательно.
Привычно потекла ночь. Но не было теплоты, как не было и любви в его объятиях. А Валентина придумывала себе, что он – ее принц. И он непременно спасет ее, когда ей подадут отравленное яблоко. И, благодарная, она отдавала ему всю свою теплоту и любовь. Он брал. Собственник. А темное красное яблоко, лежащее на блюде, тускло отливало багровым.

Тишина раздражала Эрика. Была уже глубокая ночь, но что-то гнало его прочь из дома. Предчувствие. Интуиция. Он доверял им. Всегда.
Покинув свои комнаты, он направился во дворец, чтобы забрать кое-что из своих покоев. Несколько безделушек, так странно потерянных шахом.
Когда Эрик подъехал к дворцу, уже занимался рассвет. Страшный, кровавый. Он замер на мгновение от странного чувства, все внутри сжалось и прокричало об опасности. Эрик оглянулся, но он был совсем один во дворе. Спрыгнув с лошади, направился под своды белокаменного изваяния. На пути ему попался лишь слуга, который так торопился, что не заметил Эрика и налетел на него. Он удержал торопыгу, не позволив бедняге упасть.
- Простите, господин, простите… - испуганно затараторил он, - меня послали за врачом… срочно нужен врач в покои Его Императорского Величества…. Простите…
- Что случилось? – праздно поинтересовался Эрик.
- Девушка… ей плохо…
- Девушка?
Слуга помедлил, но потом все решил сказать:
- Ваша…. жар-птица….
Эрика словно ударили. Он дернулся, оттолкнул перепуганного слугу прочь и бросился в покои шаха. Как, как могло случится, что Валентина оказалась здесь?
Ворвавшись в шикарные комнаты шаха, словно в свои собственные, он не обратил никакого внимания на возмущенного правителя. Валентина…Валентина…. Неподвижно лежит на полу в своем белом платье. Ее даже не положили на кровать. Беззащитная. Маленькая.

- Эрик, ты забыл, где находишься? Тебе не позволено входить в мои покои, - холодно оповестил его шах. – Это, по меньшей мере, неприлично.
- Не тебе, ничтожное людское отродье, говорить мне о приличии! – бешенство в глазах Эрика не на шутку испугало шаха, и он решил отойти подальше. Ничего, он с ним еще поквитается. А пока пускай заберет девчонку.
Эрик склонился над Валентиной, нащупывая пульс. Тот был, но очень слабый. Девушка умирала.
Он тряхнул ее. Ну же, девочка, очнись! Валентина приоткрыла глаза, одними губами силилась виновато улыбнуться…
- Что… где болит? - шептал он, ощупывая ее хрупкое тело. Она лишь улыбалась. Что-то прошептала так тихо, что не разобрать. Эрик нагнулся к самым ее губам и едва различил: «А принца нет. Я умру. Никакого принца нет…»
- Что здесь произошло? – обратился он к шаху. Тот медленно поднял на него глаза и надменно ответил:
- Она съела яблоко, по-видимому, отравленное. Не волнуйся - все виновные уже наказаны, - уточнил он, безразлично созерцая разыгрывавшуюся перед ним сцену. – Зная моих оппонентов, могу с точностью сказать, что ей, увы, не выкарабкаться.
- Сколько прошло времени? – взяв девушку на руки, спросил Эрик.
- Час. Может, полтора…
- ЧАС?! ЧТО ты делал, пока она умирала???
- Я спал! Я не обязан следить за ней.
Эрик отчаянно прижал к себе невесомое тело Валентины. Как ему хотелось оказаться принцем! Черные бездны замерли, глядя куда-то вверх.
Унося девушку из дворца, он никогда прежде не ощущал такой пустоты внутри. Еще никогда ему не было так холодно и так одиноко. Он нес ее по коридорам. И чем дальше он шел, тем тяжелее казалась ему его ноша. Слишком тяжела для одного человека. Даже для него, для Эрика.
Он не помнил, как добрался до дома Надира. Его сознание умирало вместе с Валентиной. Иллюзии разбились о жестокую реальность. Как он мог надеяться на счастье?! Как мог считать его возможным для себя? О, так наивны могут быть только люди… А он хотел верить, что ему почти удалось стать похожим на них, похожим…
Эрик едва не рассмеялся. Надир в ужасе отпрянул, увидев его. Смеющийся, с безжизненным телом Валентины на руках. Такой несуразный в ясном утреннем свете, слишком мрачный, слишком черный. И она – светлое пятно в его руках.
Пепельное платье. Сгорела жар-птица, сожженная собственным пламенем. Как жаль, что жар-птицы так мало живут! Как жаль, что они не фениксы, способные возрождаться из пепла...
И Эрик больше не жил. Он прежний умер вместе со своим Ангелом.

Как же он ненавидел! Это единственное чувство, которое еще давало ему силы существовать. Он ненавидел людей - этих жалких тварей, которые живут лишь своими амбициями и неутолимыми страстями. Он бросил им вызов. Пусть жалкие существа пресмыкаются перед ним. Он заставит их страдать. Каждого представителя этого мертвого гниющего племени. Гангрена сожрала их сердца, и они убивают все прекрасное, опошляют чистое, ломают все самое совершенное.
Он ненавидел Бога, отвернувшегося от него еще при рождении и отобравшего так много. Сейчас Эрик готов был перечеркнуть все, что связывало его когда-то с представителями рода человеческого. Он хотел найти себе укромное место и затаиться там, чтобы никогда больше не видеть этих ничтожных червей, именуемых людьми.
Пустота.
Но пустота сменилась невозмутимым удовлетворением и наполнилась новым смыслом.

…В саду Надира, в его самом дальнем углу, стоит каменный Ангел со сложенными в молитве руками, с укором глядящий в небо. Это - последний подарок для Валентины. Ее могила. На надгробье эпитафия, написанная по-русски: «Ангелы умирают первыми».

***

Свечи оплывали и рассеивали темноту. Кристина чувствовала, что ее голова начинает кружиться от этой бестелесной ночи, от песни Эрика и близости невидимой, манящей магии.
В воздухе витало волшебство. Эрик растворился в темноте, и Кристина не видела его. Зато она видела девушку в белом полупрозрачном платье, которая глядела на нее и улыбалась… по-настоящему. Ее глаза, поразительные, темные-темные, в которых играл свет свечей, сияли счастливо. Девушка поклонилась ей.
Кристина замерла, не понимая уже, где она находится. Она оглянулась, ища глазами Эрика, но его не было. Ей стало не по себе, и она отступила назад.
Лицо стоящей перед ней призрачной девушки вдруг стало грустным, она тряхнула рыжими кудряшками и провалилась в темноту.
Одна за одной умирали свечи, но комната стала наполняться иным светом.

Кристина увидела зеркала, и волшебство растаяло. Остались лишь эти стекляшки. Кристина оглянулась и чуть не вскрикнула: рядом с ней стоял Эрик. И показалось, что зеркала не отражают его. Он склонился к ней.
- Тебе понравилась восточная ночь?
У нее не было сил ответить. Голова по-прежнему шла кругом. Она кивнула и обеспокоено посмотрела на него. Что-то в его голосе ей не понравилось, он был пустой, отчужденный.
- Кто эта девушка… в белом платье?
- Я ждал этого вопроса.
- ???
- Это мое прошлое, моя другая жизнь, когда я еще верил в возможность счастья… Кристина, я не думаю, что тебе понравится эта история. Может, я расскажу тебе что-нибудь более подходящее для Рождества?..
Кристина молчала. Эрик только что назвал ее по имени. Он никогда прежде не называл ее так холодно и безразлично. И не было дурацкого притяжательного местоимения «моя».
Они молча шли по темным коридорам обратно в библиотеку. И вдруг Эрик остановился.
- Может, тебе лучше отдохнуть сегодня? Ты устала, должно быть, - прозвучало совсем отчаянно.
Это он устал. Это он не хочет ее общества сегодня и отправляет спать. Как провинившегося ребенка. Кристина решила узнать историю целиком. Во что бы то ни стало.
- Я совсем не устала… Но, если хочешь, я могу оставить тебя сегодня вечером одного.
Он затравленно посмотрел на нее. Неужели в ее словах прозвучала обида? Как держится Кристина. Гордая. Уловила его настроение и, как всегда, все поняла без слов.
- Эрик….
Он очнулся от своих мыслей и сосредоточился на том, что она говорила ему.
- Эрик, если ты расскажешь, то я уверена, что тебе не будет больше так… так грустно и одиноко. И потом, я все же твоя жена, - последняя фраза прозвучала как напоминание.
Ребенок. Какой она еще ребенок. И обижается, когда от нее что-либо скрывают.

***

Кристина сидела возле камина, у кресла Эрика, обхватив колени руками и спрятав заплаканное лицо в складках юбки. Только теперь, в эту ночь, все ее сомнения и страхи растаяли, погибли бесславной смертью.
Эрик был здесь. Он с ней. Имеет ли она на него право? Так много всего хотелось сказать ей. Он исповедовался ей. Теперь – ее очередь.
Кристине было страшно… А что, если Эрик не поймет, не поверит ей? Немые слова кричали в тишину. Это было невыносимо громкое молчание.
Если бы только Эрик приказал, если бы только он приказал ей, было бы гораздо легче, но он молчал. Ничего не просил. А ей нужно было услышать его голос. Необходимо.
Она только сейчас (как жаль!) поняла, кем все время был для нее этот поразительный мужчина. Все в нем влекло ее: гордость и уязвимость, сила и бессилие, безумие и дерзкий изобретательный ум, его поразительная больная душа, его умирающее от холода сердце. Она так хотела сказать ему об этом, но ее губы дрожали, не сумев произнести ни звука.
А говорить нужно. Сейчас тишина убивает.
Кристина подняла на Эрика глаза. Он замер в кресле, не шевелясь. Как неподвижный мрамор, холодный и немой. Казалось, все в комнате подчинилось его власти: огонь медленно угасал в камине, свечи оплыли и не давали больше света. В темноте тлели только его глаза. Безжизненные. Усталые. В них плескалась, затопляя все иные эмоции, тоска. Воспоминания о Валентине забрали из них слишком много тепла.
Нужно было что-то делать. Нельзя, невозможно оставлять его с этой черной тоской наедине!
- Ты... - прозвучало тихо. Неуверенно. Дисгармонично. - Ты самый прекрасный человек, которого я когда-либо знала…
Слова повисли. Сорвались. И покатились к его ногам. Эрик дернулся. Секунду спустя Кристина поняла, что ляпнула. И чуть не разрыдалась от отчаянья. Не то она хотела сказать… Подалась ему навстречу. Тонкие пальцы легли на ее талию. Какие холодные объятия!
Кристина искала его взгляд. А глаза у него вовсе не золотые... Они…ммм… цвета коньяка, в котором плещутся языки пламени из камина. Они завораживают. Мысли путаются, когда Эрик так невыносимо долго и пристально смотрит на нее.
Реальность вернулась вместе с его холодными пальцами, касающимися ее щек. Ладонями обхватив его руки, Кристина спрятала в них свое пылающее лицо. И произнесенные ею слова заполнили комнату мелодичным эхом: «Люблю тебя. Люблю…»
Эрик, задыхаясь, смотрел на девушку, стоящую перед ним на коленях и отчаянно сдерживающую слезы, которые вот уже повисли на ресницах. Она целует кончики его пальцев. Дрожит от холода, а он не может ее согреть. И вдруг ее слова разбудили его, вывели из странного оцепенения.
«Люблю…люблю…люблю…»
Неужели ему только показалось?

- Моя девочка… - позвал он Кристину, желая ее успокоить. Не стоило ей рассказывать обо всем этом… Она слишком впечатлительна.

Эрик нежно дотронулся до ее волос, слегка поглаживая шелковистые белокурые локоны.
Распахнутые глаза. Непонимание в них. Судорожные ее объятия. Его имя, произнесенное так отчаянно.
И поцелуи.
Она целовала его подбородок, боясь прикоснуться к губам. Боясь что он не поверит, а жалости не примет… Но она же любит его! Боже, пожалуйста, поверь!
И вдруг все дрогнуло, туман перед глазами сгустился, и она почти погибла, уносимая неведомыми доселе ощущениями, когда ледяные, точно замерзшие, губы нашли ее собственные - мягкие и теплые - и впились в них отчаянным и горьким, как рыдание, поцелуем.
Дыхание сбилось. Тишина раскололась, когда Эрик, задыхаясь, заставил себя оторваться от нее. Кристина прижалась к нему. Нельзя так терять контроль…
Сердце бешено колотилось где-то в висках. Девушка все так же прижималась к нему. Какой наивный детский порыв - утешить его. Поцелуй. Ведь она поцеловала его именно потому, что хотела утешить… Конечно, глупо воображать и придумывать то, чего нет. А эти слова? Должно быть, он действительно стареет.
Но внезапно что-то изменилось. Эрик прислушался к своим ощущениям и замер. Она гладила его волосы… или нет - искала завязки маски? Он напрягся. Ее пальчики перебирали его волосы и нашли злополучные завязки. Легкое движение, и маска соскользнула с его лица. Упала на пол к ее ногам. Он боялся дышать, надеясь, что в комнате достаточно темно, и что прихоть девушки не слишком напугает ее.
Кристина сосредоточенно вглядывалась в лицо Эрика. А он ничего не мог понять. У него все плыло перед глазами. А она… она стала целовать его проклятое лицо. Так нежно, так осторожно, так…
Он отшатнулся в сторону. Зачем ей все это?
- Не нужно, - прошептал он.
- Тебе не приятно? Прости… - она осторожно следила за ним. У нее было только одно желание. Такое естественное. Вот только он не поверит. - Эрик, я прошу, выслушай меня. Я очень хочу, чтобы ты понял то, что происходит со мной. Это все… Я ведь раньше многого не понимала, а сейчас мне все стало ясно. Ты пойми, что без тебя я умираю. Ты уходишь, а я жду утра, чтобы снова быть с тобой. Мне приятно твое общество. Я и не знала, что можно так скучать, всего лишь на несколько секунд представив, что ты уходишь на целый день, как раньше… А теперь ты проводишь много времени со мной, - она улыбнулась. - Я поняла, почему мне грустно без тебя, почему ты нужен мне всегда. Эрик, я люблю тебя. И мне нужно слышать твой голос, мне необходимо видеть тебя. Это все гораздо важнее, чем то, что прежняя глупая Кристина ставила превыше всего. Она ведь была настолько неразумна, что считала, будто у чудовищ из сказок нет красоты, а небесные ангелы всегда прекрасны. Сейчас все изменилось. И я уже не та, какой была раньше. Только поверь мне, поверь! – заклинала она, судорожно сжимая его пальцы в своих ладонях и глядя прямо в глаза Эрику.
Он вздохнул. Кристина говорит правду. Как дрожат ее ресницы! Значит, вот чего она боится… что он не поверит ей. Валентина могла бы гордиться им, он превзошел самого себя в неверии.
Эрик вдруг ощутил страх. Снова надеяться на счастье - не поздно ли? Ведь ему почти пятьдесят, а этой девочке нет и двадцати. Пусть уж лучше она видит в нем отца….
Он нагнулся за маской. Комедия окончена. Его жизнь - драма. Этот жанр ему ближе.
Кристина, удивленная, наблюдала за ним. Он поднялся, а она по-прежнему стояла на коленях перед его креслом.
- Идем, уже поздно, тебе нужно отдохнуть, моя милая…- сказал, как всегда, нежно, но она почувствовала в его голосе слезы.
Значит, он ее не слышал. Но как же так? Он же сам молил ее о любви - там, в подземельях Парижской Оперы. А теперь? Неужели ее любовь ему больше не нужна? Она едва не застонала от досады. Лучше бы ей умереть. Конечно, если она для него только… Только кто? Да никто. Игрушка. Маленькая красивая кукла. Но как он может быть таким жестоким?!
- Эрик… Зачем ты причиняешь мне боль? Я всего лишь хотела, чтобы ты понял, что каждого есть свое счастье… Почему ты отказываешь мне?
- Моя девочка, не нужно, мне не нужно твоих слез…
- Моих слез? Тогда зачем ты не веришь мне?
- Я верю, – произнес он устало.
- Если ты сейчас уйдешь, можешь больше никогда не возвращаться! – прошептала она сквозь рыдания.- Я снова буду учиться жить, но только не понимаю… на что нужны были все эти угрозы, похищения? Ты меня просто разлюбил…
Эрик схватил ее в объятия.
- Как ты можешь говорить такое?! Я никогда не смогу тебя разлюбить. Я просто не хочу, чтобы однажды ты все осознала… потом, когда уже будет поздно что-либо менять… Кристина, мои руки никогда не смогут дарить тепло, мое лицо никогда не сможет стать красивым… Все, что у меня есть, – это моя жалкая гордость, и еще голос, которым я очаровал тебя… Я так стар, что иногда мне кажется, что все, что я совершил, было нелепой попыткой вернуть свою жизнь, научиться жить и радоваться. Разве ты не боишься разочароваться, проснувшись однажды в постели с монстром? Ты требуешь моей любви, а я боюсь, что она слишком велика. Она может убить тебя! Когда эти руки будут нежными … - он застонал, как загнанный зверь, - когда я захочу дарить тебе нежность, я всякий раз буду знать, что придет утро, и маски будут сброшены. Красавица никогда не полюбит чудовище…
- Увидев однажды его красоту, ее сердце дрогнуло, Эрик. Если ты только позволишь мне тебя любить… - Кристина улыбалась сквозь слезы и гладила лацканы его сюртука.
Эрик обнял ее. Сжал в объятиях и замер, наслаждаясь новым чувством. И сердце его больше не билось так отчаянно, когда он хотел украсть свою часть любви… Теперь, когда любовь ему дарили…


Fin

@темы: фанфик, призрак оперы, эрик/кристина

05:35 

Гардемарины

05:40 

ЗВ

05:43 

Колизей

05:46 

Колеса Смерти

05:53 

Следуй за мной(нарезка из "Сонная Лощина")

02:01 

холмс мориарти

Понедельник, 27 декабря 2004
05:56 Шерлок Холмс | Вспомнить все
LLogan


Дневник Для: Sherlock Sebastian
От: Secret Santa

Вспомнить все

Фэндом: Шерлок Холмс
Категория: слэш
Жанр: драма (наверное)
Пэйринг: Мориарти/Холмс
Рейтинг: R
Саммари: Шерлок Холмс скрывает страшную тайну...
Disclaimer: Все герои принадлежат Артуру Конан Дойлю.

Примечания автора: Фик написан для Sherlock Sebastian. В подарок пожелали получить слэш по Шерлоку Холмсу с пейрингом Мориарти/Холмс. Книгу читала давно, поэтому писала, ориентируясь по фильму.



- Черт, опять это! – доктор Ватсон подпрыгнул на постели, и в следующую секунду рухнул обратно, с видом человека, полностью покорившегося судьбе. Последнюю неделю, спать в доме, стало просто невозможно. Конечно, Холмс мог играть на скрипке более приятные для слуха произведения, но ночами он предпочитал экспромт, особенно, когда его что-то беспокоило. И Ватсон даже предполагал, что именно. Точнее сказать, - кто. Негодяя, лишившего Шерлока покоя, а Ватсона сна, звали Мориарти. С тех пор, как в руки Холмса попали зашифрованные бумаги Мориарти, явно свидетельствующие, о его, мягко говоря, незаконной деятельности, Холмс ходил сам не свой.

Со слов Шерлока, Ватсон знал, что мистер Мориарти, когда-то занимался вполне мирной профессией – преподавал математику в провинциальном колледже. Но кипучей энергии Мориарти было тесно в провинциальных стенах. Он перебрался в Лондон, где какое-то время пытался вести честную жизнь, однако врожденная склонность Мориарти к интригам, авантюрам, и его умение манипулировать людьми, сделала свое дело. Через несколько лет, сколотив банду единомышленников, бывший профессор превратился в неуловимого преступника, попирающего законы, и с легкостью шагающего по трупам неугодных ему людей. Не оставляя ни свидетелей, ни следов, Мориарти проворачивал такие махинации, что Скотланд-Ярду оставалось только в бессилии разводить руками. Причем интересы у Мориарти были самые разнообразные: он занимался контрабандой всего, что хорошо продавалось, контролировал игорные дома, гостиницы и рестораны, не брезговал грабежами и шантажом. Все это, приносило Мориарти колоссальный доход, а государству немалый убыток. Несомненно, природа одарила этого человека многими талантами, и Мориарти мог бы достичь высокого положения в законопослушном обществе – направь он свою энергию в мирное русло. Когда Ватсон слушал рассказ Холмса о Мориарти, то ему показалось, что Шерлок говорит о профессоре с плохо скрываемым восхищением. Это было странно, но еще более странным, Ватсон находил то, что Холмс так вцепился в бумаги Мориарти. Ведь Холмс расшифровал их, так почему - бы не передать бумаги Скотланд-Ярду? Зачем подвергать свою жизнь опасности, тем более, что профессор знал у кого его шифровки и даже присылал письма с угрозами. Неужели Шерлок решил один разобраться с таким серьезным преступником? Ватсону казалось, что в данном случае, поддержка Скотланд-Ярда не помешает. Но пока Холмс не предпринимал никаких действий, хотя Ватсон чувствовал, что дело Мориарти занимает все мысли Шерлока. Он выглядел задумчивым, скорее подавленным, молчал, больше обычного. Ватсона беспокоило мрачное настроение Холмса, но пытаться развеселить его, было бесполезно. Холмс отказывался просто сходить в паб, посидеть за кружечкой эля, не говоря уже о том, чтобы отправиться в театр или оперу. Поистине, Холмс был и оставался для Ватсона человеком - загадкой. Сознательно лишить себя простых радостей жизни, заниматься только убийцами, ворами, и другими криминальными элементами Лондона! Все это, по мнению Ватсона, не могло не отразиться на душевном здоровье Шерлока Холмса. И его яростное отрицание семьи и женщин. За все то время, что они были знакомы, Ватсон никогда не видел рядом с Холмсом женщины, которую можно было с уверенностью назвать его подругой, просто хорошей знакомой. Ватсон тоже был неженат, но он не собирался оставаться холостяком. Женщины составляли неотъемлемую часть его жизни, и Ватсон не видел ничего зазорного в том, чтобы посещать бордель. Но Холмс! От него даже ни разу не запахло посторонними духами, а доктор Ватсон очень чутко реагировал на запахи. Доктору самому было неприятно от мысли, что это его так интересует. Он понимал, что личная жизнь Шерлока Холмса – это личное дело самого Холмса, и пытаться что-то узнать о ней, Ватсон просто не имел права. Но, так или иначе, он все чаще задавался вопросами: Как жил Холмс до встречи с ним? Была ли у него любимая женщина? А возможно, сердце Холмса разбито, из-за несчастной любви – это и есть причина его недоверия к женскому полу. В процессе долгих размышлений, Ватсона, вдруг посетила мысль, что возможно, Холмсу, женщины вообще не нравятся…

- Нет! - Ватсон обругал себя идиотом и поспешил выбросить из головы, оскорбляющие Холмса мысли. Шерлок никогда не давал повода подозревать его в… Гомосексуализме!

Жуткие звуки, издаваемые скрипкой Холмса, все еще разносились в ночи, вызывая у Ватсона нервную дрожь.

«Даже если это и так, - сунув голову под подушку, продолжал размышлять Ватсон, – меня, предпочтения Холмса, совершенно не должны касаться. К тому же, нет никаких доказательств, только мои домыслы»

Но факты, факты! Нормальный мужчина должен встречаться с женщинами.

Замученный бессонницей, доктор Ватсон вышел к завтраку с красными, опухшими глазами, и бледным, помятым лицом. Холмс уже сидел за столом, как всегда элегантный и гладко выбритый.

- Доброе утро, Ватсон, - поприветствовал он друга. – Вы неважно выглядите. Плохо спали?

Ватсон скорчил выразительную гримасу, и, усевшись напротив Холмса, развернул салфетку.

- Думаю, вам не составит труда, выяснить причину моей бессонницы, – язвительно заметил Ватсон.

Холмс грустно улыбнулся.

- Простите меня, дорогой друг, я стал совсем неудобным соседом.

- Я этого не говорил, - поспешно возразил Ватсон.

Холмс еще раз улыбнулся и принялся размешивать свой чай.

- А знаете, Холмс, - бодрым голосом начал Ватсон, – я тут подумал… не сходить ли нам сегодня куда-нибудь. Куда вам будет угодно?

Каждое утро Ватсон задавал подобный вопрос, и всякий раз у Холмса были отговорки.

- Увы, Ватсон, к полудню я должен быть у брата, а вечером у меня важная встреча, - ответил Шерлок. – Хотите джем?

- Да, спасибо.

После завтрака они почти не разговаривали. Ватсон читал газету, Холмс курил трубку, как всегда погруженный в свои мысли. Скоро Холмс ушел. Доктор продолжал читать, когда к нему обратилась миссис Хадсон.

- Вы заметили, мистер Ватсон, - заговорщицки прошептала старушка, – в последнее время мистер Холмс совершенно непохож на себя?

- Да миссис Хадсон, заметил. И признаюсь, меня это очень беспокоит, - ответил Ватсон.

- А вчера, - продолжала шептать миссис Хадсон, - он совсем с лица спал, когда пришел мальчишка…

- Какой мальчишка? – доктор отложил газету.

- Обычный оборванец, он сказал мистеру Холмсу всего несколько слов. Мне показалось, что это очень взволновало мистера Холмса, а ночью, он долго играл на скрипке.

Доктор Ватсон кашлянул.

- И что же это были за слова, миссис Хадсон? - стараясь сохранить равнодушный тон, спросил Ватсон.

- Ох, чует мое сердце – беда грозит нашему дорогому мистеру Холмсу, - запричитала старушка. - Думаю, нам следует обратиться в полицию.

- Что это были за слова?! – не выдержав, вскричал Ватсон.

Миссис Хадсон нахмурилась, как будто вспоминая, а затем медленно произнесла:

- Завтра… Вечером… Дальше, к сожалению, я не расслышала.

Шерлок Холмс поднимался по скрипучей лестнице, маленькой, ничем непримечательной гостиницы, расположенной на самой окраине Лондона. Перед дверью с номером шесть Холмс остановился, и в его глазах мелькнула тень неуверенности. Не в обычае Холмса было отступать от своих решений, но он никак не мог заставить себя открыть эту дверь. От мысли, что сейчас он увидит человека, которого много лет, безуспешно пытался забыть, Холмса бросало в холодный пот. Ну почему, почему он так слаб? Почему, когда, наконец, выпал шанс покончить со всем этим, он, вместо того, чтобы отдать бумаги полиции, оправдывается жалкими аргументами, - что только ему под силу избавить общество от опасного преступника, и летит – сломя голову, на встречу с этим самым преступником, совершенно не думая, что произойдет дальше. Все, что угодно – лишь бы еще раз увидеть его… Пусть он негодяй, разыскиваемый всей лондонской полицией, но беда Шерлока была в том, что он знал этого самого загадочного, самого неуязвимого, и гениального преступника совсем с другой стороны…

У Холмса никогда не было друзей. С возрастом, он перестал в них нуждаться, но юному Шерлоку иногда не хватало компании. Его считали странным, и “себе на уме” человеком. Что и говорить, а вино, карты, и женщины, не входили в круг интересов Холмса.

Однажды, сильнейший ливень застал Шерлока по дороге домой. Холмс решил переждать его в одной из лондонских забегаловок. Когда Холмс зашел в паб, то обнаружил, что ни он один решил укрыться от дождя. Все места были заняты, лишь только в дальнем углу Холмс заприметил молодого человека лет двадцати - пяти, рядом с которым имелось свободное местечко.

- Здесь свободно? – спросил Холмс, стряхивая капли дождя с рукавов и плеч плаща.

Молодой человек молча кивнул. Шерлок уселся рядом, мельком взглянув на соседа. Лица людей еще с детства интересовали Холмса. Он пытался, анализируя черты и особенности, угадать, что человек собой представляет, каков его характер. У соседа Холмса было худое лицо с высокими скулами, большой лоб, слегка вьющиеся волосы. В целом он производил приятное впечатление, если бы не глаза. Не зря говорят, что глаза – зеркало души. У молодого человека были совершенно сумасшедшие глаза. Но они - завораживали. Такой человек, по мнению Шерлока, просто не мог оказаться заурядной личностью.

Дождь все лил, и вскоре Холмс и его сосед разговорились. Молодой человек представился мистером Мориарти. Оказалось, что он недавно приехал в Лондон из провинции, где, довольно долгое время преподавал математику, и у него даже была своя кафедра. В процессе разговора выяснилось, что у них много общих интересов. Первый раз, с кем-то, Холмс чувствовал себя в своей тарелке, поэтому он, не задумываясь, принял предложение молодого человека встретиться на следующий день, и сходить в ресторан пообедать…

А дальше, с нелюдимым Холмсом, для которого никогда не существовало никаких авторитетов, стали происходить непонятны вещи. Он, буквально с первых минут проникся к Мориарти чувством глубокой симпатии, что было странно, потому, как нового знакомого Шерлока нельзя было назвать обаятельным. Это был очень резкий в общении человек, фамильярный, и заносчивый, но в тоже время умеющий с легкостью убедить кого угодно в своей правоте. Но Холмс, пребывающий в щенячьем восторге от ума и эрудиции Мориарти, совершенно не обращал внимания на такие недостатки - как скверный характер. Скоро, Мориарти стал для Шерлока чем-то сродни наркотику. С ним было так интересно! Холмса потрясло, насколько хорошо Мориарти знает его любимую химию, и Мориарти тоже увлекался чтением уголовных хроник. Наконец у Шерлока появился собеседник, который может не только слушать, но и дать совет, поделиться своими знаниями. Мистер Мориарти оказался еще и состоятельным человеком. Едва приехав в Лондон, он приобрел просторный дом в центре города.

Холмс никогда не мог позволить себе собственного дома. Отсутствие капитала обрекло его скитаться по съемным квартирам, да и род деятельности, избранный Шерлоком, не обещал ему огромной прибыли, по крайней мере, в ближайшую пару лет. Вряд ли начинающий, никому неизвестный частный детектив будет пользоваться большим спросом. Когда Мориарти узнал о выборе Холмса, он как-то странно посмотрел на него, и, усмехнувшись, посоветовал:

– Оставь это дело, мой милый. Ты умрешь с голоду, ожидая первых клиентов.

- Это мое призвание, - объяснил Холмс, раскладывая по полкам объемистые папки с уголовными хрониками.

- Влачить жалкое существование – вот твое призвание, - фыркнул Мориарти.

Шерлок улыбнулся. Несмотря на отвратительный характер, Мориарти все больше нравился ему. Человек с поразительной памятью – он знал законы лучше, чем Холмс, которому эти знания нужны были больше, нежели профессору математики. Да, Холмс был счастлив, что обрел такого замечательного друга. И он совсем упустил момент, когда его чисто платонический интерес к Мориарти стал превращаться в чувство несколько иного рода…

Нервы были на пределе. В голове вертелись строки Данте «Оставь надежду всяк, сюда входящий!» но Холмс не хотел думать, что рискует жизнью. Шерлок мог отказаться, но он пришел, и отступать было поздно. Не постучав, он толкнул обшарпанную дверь, и вошел.

В комнате, обставленной самой простой мебелью находился один человек: высокий мужчина, одетый во все черное, стоял возле окна.

- Не думал, что ты все-таки придешь, - произнес мужчина, и от его властного, резкого голоса Холмс вздрогнул. Наконец-то, после стольких лет, Шерлок вновь видел своего злого гения - профессора Мориарти. Уже с порога, Холмс заметил, как сильно изменился Мориарти. Профессор стал еще более худым, и сутулым, лицо осунулось, он вообще, производил впечатление не очень здорового человека.

- Но я пришел, - ответил Шерлок, и мысленно поздравил себя с тем, что его голос прозвучал спокойно, и уверенно. - Что за убогое место, - добавил он, разглядывая нищенскую обстановку номера.

- Издержки жизни простого горожанина, - скривив губы, объяснил Мориарти. - Извини, что не пригласил тебя к себе домой, но там сейчас перекрашивают стены. Стоит жуткий запах.

Если бы Холмс не был так напряжен, он рассмеялся бы тому, к какой прослойке общества отнес себя профессор, и его детской отговорке насчет покраски стен. В Лондоне не нашлось бы ни одного человека, который мог сказать, где проживает мистер Мориарти.

- Ты не хочешь обнять меня? – глядя на Холмса в упор, спросил Мориарти. Его очень бледное лицо не выражало никаких эмоций, но Шерлок заметил, как бьется у профессора жилка на виске.

Холмс глубоко вздохнул. Мысль, что бывший милый друг мог приготовить для него более “холодный” прием в виде маленького, узкого ножа, которым Мориарти так мастерски умел пользоваться, снизошла на Холмса только сейчас.

- Не бойся Шерлок, - словно прочитав мысли Холмса, усмехнулся Мориарти. – Я не собираюсь убивать тебя, по крайней мере, сегодня. Я всегда держу свое слово, и я без оружия, – в доказательство профессор развел полы плаща в стороны, показывая, что в руках и на поясе у него ничего нет.

- Я не боюсь! – вспыхнул Холмс.- Я просто… - как же Шерлок ненавидел себя в этот момент. Он – великий сыщик, и бесстрашный человек, не может побороть болезненную страсть, которую испытывал к этому жестокому преступнику, когда-то…

- Тогда проходи, садись, - Мориарти взмахнул рукой, показывая, что не желает слушать жалкое бормотание Холмса.

Холмс снял пальто и, вытащив из кармана трубку, уселся в кресло. Ощущения были ужасные… Прошло почти двадцать лет, а Холмс вновь чувствовал, как действует на него профессор Мориарти. Он, как змея – кролика, гипнотизировал Шерлока, лишая его возможности, и желания сопротивляться.

Мориарти взял стул и сел напротив Шерлока. Сложив руки на груди, профессор долго, и пристально смотрел на Холмса.

- Что ж, полагаю, тебе известна причина, по которой я тебя пригласил? - наконец спросил Мориарти.

- Я догадываюсь, - чиркнув спичкой, кивнул Холмс.

- Мне эта встреча также неприятна, как и тебе, - продолжал профессор, и от его слов у Шерлока болезненно сжалось сердце. Он не был уверен, что испытывает именно такие чувства, - но обещаю, ты не пожалеешь, что пришел сюда.

- Что ты имеешь в виду? – раскуривая трубку, спросил Холмс. Трубка успокаивала его. Шерлок сразу почувствовал себя уверенней.

- Глупо отрицать, что ты поймал меня на крючок, но назови свою цену, Шерлок. Я заплачу любую сумму. Думаю, это выгодная сделка, если учесть, что от тебя мне нужно всего пару листов бумаги. Всего пару бумажек, из-за которых, как я полагаю, и отдал Богу душу мой приятель Милвертон.

При упоминании известного шантажиста, Холмс поморщился:

- Я непричастен к убийству Милвертона.

- Ну да! Вероятно, он сам изрешетил себя пулями, а перед самоубийством отдал тебе бумаги на сохранение. Вот убогий! Даже не смог обеспечить себе должную безопасность. Но как бы там ни было, твоих рук это дело, или нет, меня, совершенно не волнует. Что меня действительно волнует, так это возвращение бумаг их владельцу, то есть мне.

- Да с чего ты взял, что они у меня, - Холмсу пришлось призвать на помощь все свое самообладание, чтобы его голос оставался все таким же спокойным и уверенным.

Мориарти медленно поднялся.

- Бумаги в полиции, - продолжил Холмс. – С ними работает Лестрейд.

- Да что ты? - изобразив удивление, протянул профессор. – Не смеши меня! Я давно подозревал, что когда Господь раздавал мозги – Лестрейд был последний в очереди. Нет, мой милый, меньше всего я волновался, если бы шифровки попали к такому тупице, как Лестрейд. Я знаю, что они у тебя. Чего ты добиваешься? Мне надоело играть в эти игры, Шерлок. Ты, кажется, думаешь, что я шучу, и мои предупреждения – простой блеф? Но я никогда не блефую. Отдай бумаги.

- Послушай меня, – против воли голос у Холмса дрогнул, – я не хотел, чтобы так получилось, но ты зашел слишком далеко. Ты должен понимать, что нельзя безнаказанно творить зло. Мне жаль, но я вынужден буду…

- Знаешь, мой милый… - Мориарти медленно двинулся к Холмсу, – оставь проповеди – проповедникам, мне - верни бумаги.

- Мне жаль, - повторил Холмс. – Но я здесь, чтобы дать тебе последний шанс. Беги из Лондона, а лучше из страны, скоро ты будешь разоблачен, а я …- Шерлок запнулся.
Мориарти приближался к нему, храня зловещее спокойствие, лишь только его огромные глаза метали молнии.

- А ты? – переспросил профессор. – Договаривай, Шерлок. – Мориарти подошел к креслу так близко, что его нога коснулась колена Холмса. Шерлок вжался в спинку кресла, но Мориарти склонился над ним, положив руки на подлокотники, захватывая, таким образом, Холмса в ловушку. – Бедный мальчик, - профессор склонился еще ниже – так, что Холмс почувствовал его дыхание, - ты все такой же застенчивый.

- Я не… - Холмс судорожно вздохнул.

- Зачем ты опять влезаешь в мою жизнь, Шерлок, - лицо профессора вдруг исказила болезненная гримаса. - Ты знаешь, что я не остановлюсь!

- Я знаю, - Холмс решительно вскинул голову и посмотрел в глаза Мориарти, - но послушай. Да, твои бумаги у меня, они уже расшифрованы. Я должен передать их полиции! Пойми, я и так слишком долго наступал на горло своим принципам, но ради того, что когда-то было… Я прошу тебя, уезжай, сегодня же… Мне и так тяжело… - последние слова Холмс произнес почти шепотом.

- Ах, вот оно как, - профессор усмехнулся, - я должен благодарить тебя за то, что загнусь не в сырых казематах, а подохну свободным на какой-нибудь помойке! – отступив на шаг, Мориарти театрально поклонился. – Что ж, огромное тебе спасибо! Но теперь и ты послушай меня. Передав бумаги полиции, ты не мне подпишешь смертный приговор! Ты себе его подпишешь! Клянусь, я сам убью тебя!

Холмс слушал профессора, все больше понимая, что его желание – не выглядеть предателем, совершенно не оценили. Собственно, Холмс и не ожидал, что Мориарти побежит покупать билет на ближайший поезд. Он просто хотел… Шерлок уже не знал, чего он хотел…

- И перестань, в конце концов, вонять своей трубкой! – неожиданно взвизгнул Мориарти, и молниеносным движением выхватив из рук Холмса злосчастную деревяшку, швырнул ее в угол. – Кури кальян, Шерлок, - уже более спокойно добавил профессор. – От него куда меньше вреда.

Эта внезапная вспышка гнева рассмешила Холмса. Он совсем забыл, что Мориарти терпеть не мог, когда курили. К тому же Шерлок понял, что спокойствие Мориарти показное, и на самом деле его раздирают такие же противоречивые чувства.

- Странно слышать, что тебя волнует мое здоровье, - проговорил Холмс. - Ты же меня убить собирался!

Мориарти успокоился также быстро, как и пришел в ярость. Лицо, искаженное злобной гримасой разгладилось. Он кивнул, как будто решив что-то для себя.

- Я понял, - медленно произнес Мориарти, - мне надо очень хорошо попросить тебя. Да, Шерлок? – профессор сделал ударение на слове “очень”.

«О чем это он» - подумал Холмс, а когда понял...

- Нет! – вырвалось у Холмса.

- Почему, нет? – Мориарти не спеша, принялся расстегивать свой плащ. - Хоть мы и по разные стороны закона - это не мешает нам заключить перемирие на одну ночь. Знаешь, Шерлок, мне стыдно признаться, но я часто думаю о тебе. А ты? – плащ упал на пол.

- Конечно, - пролепетал Холмс, судорожно вцепившись в подлокотники кресла. – Кошмары, они вообще, плохо забываются.

Холмс пытался пошутить, но сам был в шоке. Двадцать лет прошло, как может Мориарти снова… Он зажмурил глаза, когда холодная ладонь Мориарти коснулась его щеки. Так легко, и нежно…

- Не надо! – волна липкого ужаса накатила на Холмса. Он был готов к чему угодно, но он не мог равнодушно выносить нежность этого человека.

- Бедный Холмс, - Мориарти медленно провел ладонью по щеке Шерлока. – Я все о тебе знаю. Ты все такой же несчастный и одинокий, как был до встречи со мной. Ты все так же боишься своих чувств. Ты все еще боишься любить Шерлок, – лицо Мориарти страдальчески сморщилось. – Я тоже, - тихо прошептал профессор. – Но мы, - две стороны одной медали, и никуда нам друг от друга не деться, как бы мы не старались... Пока смерть не разлучит нас…

- Не говори чушь! Это отвратительно! Ты отвратителен!

Мориарти усмехнулся и быстро скинул с себя жилет и галстук.

- Ты уверен, Шерлок? – Мориарти снял рубашку, обнажая совершенно безволосое тело, с сильно выступающими ребрами.

Холмс задохнулся, чувствуя, как давно забытое и непрошеное возбуждение просыпается в паху. Он ничего не мог с этим поделать. Холмс презирал себя, но по прошествии стольких лет Мориарти все еще возбуждал его. Как никто и никогда. И Мориарти это знал. Он протянул руку, и схватил Шерлока за воротник, принуждая подняться с кресла. Оказавшись в объятиях профессора, Холмс ощутил странное облегчение. Он судорожно вздохнул, прижимаясь к Мориарти сильнее.

- Нам не надо притворяться друг перед другом, Шерлок, - зашептал профессор. – Ты для меня – открытая книга.

Холмс не смог сдержать тихого стона, когда рука Мориарти легла на его бедро. Второй, профессор расстегивал пуговицы на рубашке Шерлока. Холмс пытался помешать ему, прижав руки к груди.

- Опусти руки, - мягко попросил профессор. - Иначе я не смогу целовать тебя, вот так… Мориарти склонил голову и поцеловал судорожно сжатую кисть Холмса. Губы профессора были сухими и шершавыми, и Шерлок вспомнил привычку Мориарти облизывать и кусать губы, от чего они всегда были обветренными. Вероятно, профессор так от нее и не избавился. Холмс задрожал, чувствуя, как Мориарти исследует его шею нежными поцелуями. Эти нехитрые ласки привели Шерлока к тому, что скоро он стонал в голос, закидывая голову, и конвульсивно заглатывая воздух. Мориарти кончиком языка касался горла Холмса, продолжая ласкать его бедро. Вскоре Шерлок понял, что извивается, как изголодавшаяся по мужику шлюха, стараясь, чтобы рука Мориарти задела его пах. Когда это, наконец, произошло, Холмс не смог сдержаться и схватил профессора за руку, прижимая ее сильнее к своему члену.

- Все хотят любви, Шерлок, даже такие люди, как мы с тобой, - Мориарти оставил шею Холмса и прижался к его губам, властно раздвигая их языком.

Ощущение чужого языка во рту потрясло Холмса. Слишком долго он отказывал себе в подобном. Он целовался первый раз за много лет, и, повторяя движения Мориарти, Холмс чувствовал, как от сильнейшего возбуждения становятся ватными ноги.

- Сегодня мы вернемся в прошлое, мой милый. Ты ведь за этим сюда пришел?

Профессор резким движением сорвал с Холмса рубашку и развернул его спиной к себе.
Холмс захлебнулся возмущением, – его душа протестовала, но тело требовало немедленного удовлетворения. Прохладные руки Мориарти скользнули под пояс брюк Холмса, прижимая его к себе сильнее.

- Чувствуешь? – выдохнул Мориарти. – Я тоже проиграл этот бой. Сдаюсь на милость победителя.

- О, Морти, - пролепетал Холмс, когда длинные пальцы профессора обхватили его член. Шерлок поспешил расстегнуть брюки, давая рукам Мориарти, и своей ноющей эрекции больше простора.

- Да мой милый. Сегодня все, что захочешь, - голос Мориарти стал чуть хрипловатым. Холмс чувствовал, что профессор и сам возбужден не меньше.

Шерлоку так приятно было ощущать холодные пальцы Мориарти на своем горячем члене. Холмс отчаянно терся задом о пах Мориарти, а в затуманенной страстью голове возникали мысли о том, как они должно быть комично выглядят, два немолодых, одиноких мужчины, решившие предаться греховной любви в третьесортной гостинице. Но Мориарти, по всей видимости, это обстоятельство совсем не смущало. Холмс услышал, как он расстегнул брюки, и они упали на пол. Мориарти продолжал ласкать его, однако не слишком интенсивно, прекращая в тот момент, когда Холмс уже готов был кончить. Это довело Шерлока до изнеможения. Он пытался помочь себе руками, жалобно стонал, забыв о гордости, ноги дрожали от напряжения. И Холмс с трудом подавил восторженный вопль, когда Мориарти, наконец, подтолкнул его к кровати.

Все происходило в полном молчании. Холмс вцепился зубами в несвежую наволочку, получая яростное удовольствие оттого, что его имеет этот жестокий человек, который в жизни своей ни с кем не считался, но с ним был так потрясающе нежен.

Потом Холмс и Мориарти просто лежали рядом. За окном была глубокая ночь. Почти все свечи сгорели, в камине остались только тлеющие угольки, но Холмс был рад наступившей темноте. Он не хотел, чтобы Мориарти видел его лицо. Лицо осчастливленного и удовлетворенного человека. Пальцы Мориарти легко поглаживали лоб Холмса, ласково касались его век. У Шерлока защемило сердце от пронзительной тоски по прошлому. По тем дням, когда он пребывал в счастливом неведенье относительно истинной сущности Мориарти. Этих дней оказалось слишком мало...

- Мне пора, - неожиданно голос Мориарти разорвал тишину, возвращая Холмса в печальную действительность.

- Что? – Шерлок встрепенулся, приподнимаясь на локте, и вглядываясь в темноту.

Я изначально знал, что ты не пойдешь на компромиссы, - Мориарти откинул одеяло, и холодный воздух коснулся разгоряченной кожи Холмса. – И то, что произошло, ничего не изменит, - тон Мориарти стал деловитым, как будто он сыграл с Холмсом партию в шахматы. Профессор шарил в темноте, разыскивая свои брюки, - Черт, все свечи сгорели.

Холмс был ошарашен, он только начал надеяться…

- Так ты согласен уехать?

Мориарти презрительно хмыкнул:

- Странно, что ты до сих пор не повзрослел. Нельзя же быть таким наивным в сорок лет. Не хочется тебя огорчать, мой милый, но боюсь, что у нас с тобой, хэппи-энда не будет.

- Я не понимаю тебя! – выкрикнул Холмс.

- Что ж тут непонятного? Ты исполнишь свой долг, и передашь бумаги полиции, а я выполню свое обещание, - Мориарти, наконец, удалось отыскать брюки, и он присел на кровать. – Каждый должен заниматься своим делом.

- Прости, - в отчаянии пошептал Холмс.

Мориарти посмотрел на него через плечо, и его бешеные глаза сверкнули в темноте.

- Забудь о том, что сегодня было, что вообще когда-то было, - продолжал Мориарти. – Я тоже забуду, потому, что, финал нашей следующей встречи будет совсем другим.

Холмс протянул руку, и робко коснулся плеча профессора.

- Я не смогу…

Шерлок не видел лица Мориарти, но почувствовал, что его плечи вздрогнули.

- Конечно сможешь, – профессор склонился над Шерлоком, приблизил свои губы к его губам, замер на несколько секунд, но так и не поцеловал. – Я не прощаюсь с тобой, мой милый, готовься бороться за свою жизнь.

Холмс закрыл глаза. Он понял, что это конец. Мориарти стал прежним Мориарти, Холодный и незнающий жалости преступник никогда больше не прикоснется к нему так, как прикасался этой ночью, и никогда больше он не увидит в его глазах той страсти, что видел этой ночью.

«Ты никогда меня не любил» - грустно улыбнувшись, подумал Холмс. На глаза навернулись слезы. – Какого дьявола тебе вообще это было нужно?! – выкрикнул Шерлок. Ответом ему было молчание. Мориарти ушел.

Спустя несколько дней, Холмс и Ватсон уехали в Швейцарию, а дальше случилось то, что все прекрасно знают.


Конец.

@темы: фанфик, холмс мориарти

02:03 

холмс мориарти

Пятница, 07 января 2005
06:44 Шерлок Холмс | Кошки-мышки
elara

woah...

Дневник Для: Tairni
От: Secret Santa

Кошки-мышки

Фэндом: Шерлок Холмс
Категория: слэш
Пейринг: Джеймс Мориарти/Шерлок Холмс
Рейтинг: R
Дисклаймер: На славу и имущество сэра Артура Конан Дойла не претендую.
Саммари: Что наша жизнь? – Игра.
Время действия: март, 1891 год.
Примечание 1: «Парижское предприятие» Мориарти взято из фильма с Джереми Бреттом и Эриком Портером в ролях мистера Холмса и господина Профессора. Это и все, что из фильма взято. Прошу не сопоставлять внешность героев данного рассказа с созданными в фильме образами, представления автора могут немного от них отличаться.
Примечание 2: В тексте рассказа упомянуто о двух событиях, являющихся AU относительно общепринятой исторической хронологии. Первое теоретически могло произойти в данное время, но, скорее всего, не происходило, второе произошло восемью годами позже описываемых событий.

Фик написан в подарок для Tairni, которая обозначила в своей заявке только лишь желаемые фэндомы. Более жестких требований поставлено не было… Поэтому автор просит прощения, если слэшный фанфик не по самому желанному фэндому окажется совсем не тем подарком к празднику, который ожидался.


***

Я просыпаюсь мгновенно — отдохнувший, готовый к новому дню. Сколько бы времени не было потрачено на сон, его достаточно для восстановления сил. Я могу выспаться даже за час. В этом нет сложности: чтобы достичь необходимого результата, нужно всего лишь правильно настроить свой мозг, но большинство людей расходуют этот великий аппарат без толку. Впрочем, следует рассматривать подобное явление как положительный момент, иначе управлять этим стадом было бы намного сложнее.
Шесть часов пятнадцать минут утра. Нет ни малейшей необходимости смотреть на часы, чтобы подтвердить это — точное чувство времени присуще мне с детских лет — но все равно по привычке отрываю голову от подушки, чтобы взглянуть на циферблат. «Почти прямой угол, по-другому и быть не могло», — удовлетворенно отмечаю я.
Воздух в спальне по-зимнему ледяной, только пар не идет изо рта. Если забыть о том, что сегодня 21 марта, по температуре в комнате можно предположить: на календаре самый разгар зимы. Уже третью неделю шкала градусника поднимается над нулевой отметкой Цельсия не более чем на пять-шесть делений, на улице промозглый ветер и изморось. Впрочем, когда это климат родины преподносил нам приятные сюрпризы? Плохая погода — отличительная особенность Британии от континентальной Европы. Скорее даже главное национальное достояние.
Очень холодно! Право, насколько все же это глупая традиция — не отапливать спальни! Почему мы боимся привнести на остров извне хоть что-то рациональное? Родная страна полна причуд, торжественно именуемых не иначе как «вековыми британскими традициями», и из века в век с подобной чепухой приходится мириться любому из ее граждан: соблюдать и относиться с должным уважением.
По мне, так это пережиток прошлого, который уже давно следует искоренить. И если бы не лежащий рядом человек, согревающий меня своим теплом почти каждую ночь, я, наверное, так бы и поступил. У меня достаточно и средств, и связей для принятия парламентом подобного законопроекта. Притом, для единогласного принятия.
Шесть часов шестнадцать минут. Меня ждут дела.
Я осторожно расцепляю наши переплетенные руки, отодвигаюсь от него и сразу же чувствую, как ледяная струя проскальзывает между нами под одеяло, заставляя мое тело под рубашкой покрыться мурашками. Я вздрагиваю, уж не знаю то ли от холода, то ли от того, что внезапное пробуждение любовника может нарушить мои планы. Мне не нужно, чтобы он просыпался. Я задерживаю дыхание, пытаясь уловить возможные изменения сна. Нет, он по-прежнему спит. Или искусно делает вид, что спит. Когда видны только непослушные черные вихры на его затылке, невозможно узнать, притворяется он или нет. Как и я, он просыпается легко и совершенно незаметно. Впрочем, даже если б я сейчас видел его лицо, то вряд ли смог что-то определить более точно.
Мне интересно наблюдать за ним в такие моменты. Когда спустя полтора-два часа я возвращаюсь в спальню, то еще какое-то время внимательно всматриваюсь в его лицо. Пытаюсь услышать малейшие изменения дыхания или еле уловимое непроизвольное вздрагивание век, чтобы определить скрытую точку перехода от сна к бодрствованию. За все время, что он ночует в моем доме, поймать этот момент мне ни разу не удалось.
Впрочем, подобная игра меня забавляет.
Как и остальные мои с ним игры.
Я встаю, стараясь производить как можно меньше шума. Он должен проспать еще два-три часа, до моего прихода обратно. «Моя предрассветная жизнь его не касается», — привычно говорю я себе, но незамедлительно приходит понимание абсурдности этой мысли, и я невесело усмехаюсь. Увы, подобные фантазии не имеют ни малейшего отношения к действительности. Он — главный элемент конструкции, элемент, который ни в коем случае нельзя сбрасывать со счетов. Любой проект просчитывается с поправкой на те действия, которые он может предпринять чтобы свести на нет мои усилия. Он не догадывается о том, сколь значительная роль отведена его скромной персоне, и в этом мое преимущество. Конечно, его существование создает некоторое неудобство, и целесообразней было бы это неудобство нейтрализовать.
Но мне доставляет колоссальное удовольствие водить его за нос.
Особенно потому, что сам он даже не подозревает, что является всего лишь марионеткой в моих руках. Непослушной, строптивой, но марионеткой. Пусть и самой любимой.
Я одеваю халат. «Пора начинать мой обычный рабочий день», — напоминаю я себе.
Именно по утрам я год за годом создаю мое Королевство, мою un Grand Empire (1), кирпичик за кирпичиком выстраиваю неприступные крепостные стены, проверяю замки на внешних воротах, распределяю задания своему войску. Утром я произвожу маневры и строю планы. Я примеряю на себя одеяния Господа Бога, и не буду лгать, платье сидит на мне как влитое. Впрочем, в отличие от Создателя, мне все же потребовалось многим более семи дней даже для фундамента моей великой постройки. Мне потребовались десятилетия. Но теперь я могу гордиться своим детищем. Оно едва ли не совершенней Его творения. Поэтому все атаки de mon cher Détective (2) выглядят лишь жалкими потугами муравья, пытающегося свалить Колосса. Мальчишеская бравада, ничего более.
Рыцарю-одиночке не взять замок, какие бы усилия он для этого не прикладывал. У него просто нет шансов.
Но я позволяю ему мечтать.
Он очень меня забавляет — мой дорогой Детектив. У него есть и ум, и везение, и изрядное обаяние, а также недюжинное упорство раз за разом пытаться уничтожить все мои труды, несмотря на то, что результаты его усилий воистину ничтожны. Иногда он действует импульсивно и необдуманно, иногда же с мудростью старого лиса просчитывает сложнейшие комбинации, заставляя меня срочно мобилизовать свои резервы, чтобы устранить возможный ущерб.
Он одержим поимкой неуловимого, необычайно находчивого, никем неразгаданного и никому неизвестного мистера N. Мне льстит, что эту литеру он расшифровывает для себя именем Наполеона. «Наполеон преступного мира». Что ж, Наполеон был императором, Наполеон завоевал Европу.
Но я умнее Наполеона, и я не допущу Ватерлоо.
Mon cher Grand Détective(3) жаждет узнать, кто же скрывается под литерой N, а я даже близко не подпускаю его к разгадке. Я с ним играю. Приоткрываю двери, но лишь те, заглянув в которые он ни на шаг не приблизится к истине.
Потому что играть с ним я могу только до тех пор, пока он остается в неведении.
А я не хочу прерывать игру.
Я не питаю иллюзий по поводу нашей с ним «тайной жизни»: она не может продолжаться вечно. Какой бы притягательной не была подобная фантазия, только как фантазия она и имеет право на существование. Строить рассуждения исходя из столь нелогичной посылки абсурдно — ничто не длится вечно, и наш случай не может служить исключением из правил.
Как бы ни запутывал я нити, как бы ни подтасовывал факты, какой бы хитроумный код ни изобретал, закрывая опасные двери, как бы ни удерживал его на безопасном расстоянии от истины, которую он жаждет вкусить с такой отчаянной настойчивостью, я знаю, однажды трагический момент настанет. Сегодня, завтра, когда-нибудь все откроется, он, найдя, наконец, недостающее звено, выстроит правильную логическую цепь рассуждений, укрепит нестабильную N необходимой подпоркой, тем самым, превратив ее в другую литеру, следующую в алфавите прямо перед ней.
Буква более не будет обозначать Невидимку.
Великий и таинственный господин N. обретет черты реального человека. Мои черты.
И вот тогда, как только N превратиться в М, Холмс исчезнет из моей жизни. Он сбежит. Потому что все его моральные принципы, все его существо взбунтуется против того, чтобы остаться.
Он, великий борец с преступностью не может себе позволить никаких отношений с тем, кто стоит по другую сторону закона. Таковы правила, и он их не нарушит даже ради меня.
Тем более ради меня…
Мой дом будет для него территорией противника. Его квартира на Бейкер-стрит окажется станом врага для меня.
Игра закончится, и начнется война.
У двери я оглядываюсь и с нежностью смотрю на темное пятно его головы, утопленное в белых складках подушек и одеял.
Когда он узнает, что делит ночи с неуловимым N., «Наполеоном преступного мира», тогда наша «la vie secrète»(4) подойдет к своему неизбежному финалу.
Тогда я смогу его убить.

***

Пока Джонс растапливает в кабинете камин, Моран дожидается меня в гостиной. Восседает в кресле словно он — император: абсолютно прямая спина и надменный жестокий взгляд. Сигара в одной руке, бокал хереса в другой... Выглядит очень эффектно. В его крепкой коренастой фигуре чувствуется первобытная мощь королей-завоевателей времен поздних римлян, а пышные седые усы лишь добавляют облику свирепости. «Аттила, не иначе, — усмехаюсь я, — только пару кос да рогатый шлем для пущей достоверности. И заменить смокинг на что-либо более соответствующее эпохе темных веков. Гонору и силы у него достаточно, чтобы вести за собой орды варваров». Впрочем, подобную возможность я ему предоставляю, если, конечно, лондонский сброд, обитающий к востоку и югу от Вест-Энда, можно назвать варварами.
Заметив мое присутствие, он тут же вскакивает с кресла. Ему не нужно лишний раз напоминать распределение ролей. Император — я, он же всего лишь мой маршал Ней.
Как всегда приветствует меня легким наклоном головы:
— Доброе утро.
— Если брать во внимание тот факт, что не прошло и часа, как вы покинули клуб, дорогой полковник, мне видимо следует желать вам все еще доброй ночи.
— Каждый из нас проводит время в соответствии с присущими ему слабостями, профессор.
— Вам бы следовало помнить о том, что подобные излишества весьма пагубно сказываются и на здоровье, и на кошельке. В ваши годы уже неосмотрительно ночи напролет предаваться сомнительным развлечениям.
— Ваши… м-м-м… развлечения я нахожу еще более сомнительными, — с ухмылкой замечает он.
— Вы забываетесь, мой дорогой, — понизив голос почти до шепота, я говорю со всей возможной холодностью, отчетливо выделяя каждое слово.
Это действует на него отрезвляюще.
— Прошу меня простить, профессор, — торопливо добавляет он.
Оба мы понимаем, что это лишь игра. Он опять и опять будет совершать в мою сторону мелкие выпады, подобные этому: легкие, еле ощутимые уколы рапиры — не более. Он великолепно знает, где проходит граница, переступать которую нельзя ни в коем случае, и каковы могут быть последствия, если лишний шаг будет сделан. На правах старинного друга он может позволить себе выражать недовольство моим образом жизни, что он и делает. Не всегда деликатно. Впрочем, какой деликатности можно ожидать от солдафона? Он не одобряет моих пристрастий, считая их эксцентричными и аморальными, и в этом он солидарен с большей частью добропорядочных английских обывателей, определяющих как преступление все, что не вписывается в узкие рамки их мещанских представлений о жизни. Меньшая же часть наших дорогих сограждан, старательно скрывая собственные пороки, почти с искренним воодушевлением будет вторить стройному хору большинства. Англия — страна ханжей и лицемеров, и Моран ее типичный представитель. Закрывая глаза на собственные грехи, он уже в течение двух десятилетий не оставляет надежды наставить меня на путь истинный. Право, как смеет он низводить меня до уровня безликой толпы!
На правах старшего по возрасту, он снова и снова продолжает делать мне замечания и давать советы о том, как должно себя вести добропорядочному английскому джентльмену. Все они сводятся к одной-единственной нехитрой мысли: добропорядочный английский джентльмен не может делить свою постель с другим джентльменом, особенно если этим джентльменом является мистер Шерлок Холмс, знаменитый частный детектив, поставивший целью своего существования уничтожение таких людей как я или Моран. С начала года я слышу от него одно и то же: «отношения с ним вас погубят» или «это приведет к скандалу и тюрьме», но ни то ни другое не может случиться именно потому, что Холмс, а не кто-либо другой, является моим любовником. Холмс — идеальный образец настоящего английского джентльмена: слишком щепетилен в вопросах чести. Что бы ни случилось между нами в будущем, он будет хранить все в тайне и никогда не опустится до того, чтобы улаживать проблемы с помощью подобного скандала. Слишком банально. И ненадежно. К тому же, если вдруг случится, что по его милости наша «тайная жизнь» станет достоянием общественности, уж я-то приложу все силы, чтобы сам он не смог выплыть, чтобы он захлебнулся в этой грязи. Я знаю, он не перенесет тюрьмы. Впрочем, и сам он это тоже знает. А значит, «la vie secrète» именно секретом навсегда и останется. И Моран напрасно паникует и растрачивает на меня свою энергию. Правда, как мой подчиненный, он понимает: я не обязан прислушиваться к его советам, тем более им следовать. Ему не по силам изменить подобное положение вещей. Единственное, что ему остается — отпускать время от времени беззубые шутки да пошловатые намеки.
И то только тогда, когда я это ему позволяю.
Джонс с непроницаемым, как всегда, лицом выходит из кабинета, докладывая, что все готово. Мой дворецкий один из лучших представителей своего сословия. Какими бы экстравагантными не были привычки хозяина, как бы его распорядок дня не отличался от общепринятого течения жизни, Джонс демонстрирует полную невозмутимость в любых обстоятельствах. С бесстрастным лицом он встречает моих предрассветных посетителей, точно так же он относится и к тому, что друг его господина, часто остающийся на ночь, никогда не нуждается в комнате для гостей, а спит в хозяйской постели. Впрочем, учитывая то, сколько я плачу ему за службу, Джонс вообще не имеет права на собственные мысли.
Я не спеша прохожу в кабинет. Моран кидает в камин недокуренную сигару и следует за мной.
— Скольких сотен вы лишились сегодня? — походя спрашиваю я, усаживаясь в свое кресло за письменным столом.
— Одной, двух... какая разница? — беспечно заявляет он, допивая остатки хереса.
Действительно, абсолютно не имеет значения, какую сумму он оставил сегодня за карточным столом. Моран знает, что может позволить себе подобное расточительство. Я дорого оцениваю его службу. Очень дорого. Он может спустить за ночь тысячу фунтов, и это не нанесет значительный урон его кошельку.
С притворным сочувствием я сокрушенно качаю головой:
— Карты вас погубят.
Я уверен, когда-нибудь так и произойдет. Самый логичный конец для мота и шулера, коим является и всегда являлся полковник Себастьян Моран.
Он скептически усмехается, мои слова не восприняты им всерьез. А зря.
— Теперь перейдем к делу, полковник. Насколько я понимаю, на данный момент улажены все формальности и все готово к тому, чтобы «Парижское предприятие» вступило в свою заключительную стадию. Осталось построить наш аукцион таким образом, чтобы исключить малейшую возможность каких-либо случайных контактов между покупателями. За этим вы и должны проследить.
— Не беспокойтесь, профессор, — он моментально переключается на деловой тон. — Они прибывают в Париж с разницей в неделю, и с разницей в две недели уплывают обратно в Америку. Так что возможность встречи исключена. Эти двое, насколько я слышал, избегают друг друга уже более пятнадцати лет. Какие-то махинации то ли с нефтью, то ли с золотыми приисками, в подробности я не вдавался. Они — два враждующих лагеря. На дух друг друга не переносят.
— Это играет нам на руку.
Просто-таки Монтекки и Капулетти Нового Света!
— А наш итальянский граф?
— Будет в Париже в середине апреля.
— Великолепно. К тому времени две картины уже будут проданы.
— Все же грандиозная получилась афера! — одобрительно кивая головой, замечает он.
Меня невольно передергивает от его слов. Как легко необдуманными, неправильно выбранными определениями свести великий замысел до уровня банальной уголовщины!
А мой план ни в коей мере нельзя ставить в ряд обычных преступлений. Все, что я делаю, нельзя назвать обычным, и «Парижское предприятие» уж подавно. Около двух лет ушло только на его подготовку!..
Оно воистину уникально — мое «L'entreprise Parisienne»(5). Операция, задуманная с королевским размахом, проведена была просто-таки с настоящей французской элегантностью. Впрочем, как могло быть иначе, если в центре всего этого находится Прекрасная Дама, ma Bella Donna.
«Кому нужно красть «Джоконду»? Это бессмысленно!» — утверждение в корне ошибочное. Однако, благодаря тому, что французы свято в это верили, «Мона Лиза» с поразительной легкостью покинула пределы Лувра. План был гениален и прост одновременно, да и Федериго Мендоза оказался талантливым вором. Впрочем, кандидатов было много, и Мендозу я выбрал лишь потому, что он сам занимался живописью и водил знакомства с Монмартрской богемой: всеми этими новыми дарованиями — ни гроша в кармане и мазня на холсте, выдаваемая за настоящее искусство! Правда, молодой испанец быстро сообразил, что художественное поприще не принесет ему ни прибыли, ни славы. Действительно, как вор он проявил себя многим более одаренной личностью, нежели как художник.
Он идеально вошел в разношерстную толпу студентов Академии, приходящих в Лувр по понедельникам, для занятий. Некоторые его ученические копии были даже высоко оценены преподавателями. И никто не обратил внимания, что однажды, покидая музей вместе с остальными студентами, он унес подмышкой завернутый холст «Моны Лизы», а не студенческую копию.
«Зачем красть «Джоконду»? Ее все равно невозможно продать», — еще одно ошибочное мнение. Как оказалось, покупателей на это великое творение не составило труда отыскать. Я был удивлен, сколько людей заинтересовано, чтобы Bella Donna принадлежала не правительству Франции, а находилась в их частном владении. И они готовы заплатить огромные деньги, лишь бы так и было. Разве я мог их разочаровать? Каждый из них получит по «Джоконде». По прекрасной, божественной Моне Лизе. Почти как настоящей. Впрочем, я изначально не собирался продавать оригинал. Эти американские нувориши все равно никогда не смогут оценить по достоинству величайшую из когда-либо написанных картин. Для них имеет значение ее рыночная стоимость, не более того. Что для них, выбившихся в князьки из грязных необразованных золотоискателей да бандитов с большой дороги, может значить мятежный гений Леонардо! Для них останутся пустой фразой слова Пейтера о том, что «над ее головой находится центр мироздания», никогда не будут они часами смотреть в эти внимательные, жестокие, всегда наблюдающие за тобой глаза — глаза, в которых отражена вся дряхлость и мудрость мира. Для них важен только тот факт, что это самое дорогое произведение искусства из всех, когда-либо созданных за всю историю мировой живописи, и они — его владельцы. Картина нужна им, чтобы тешить свое самолюбие, не более того. А для этого сгодится и гениальная копия, все равно никогда они не смогут ее показать, никогда не смогут обратиться к эксперту.
Настоящую «Джоконду» я оставлю себе.
— Что ж, полковник, — продолжаю я, — на данном этапе ваше участие уже не понадобится в таком объеме, как раньше. Я доволен как вашей работой, так и работой ваших людей.
Он улыбается и кивает в знак признательности его заслуг. За все годы нашего знакомства, он ни разу не подводил меня. И я это ценю.
Сегодня я распределяю гонорары. Моран пересчитывает деньги и записывает имена. Несмотря на то, что он, не задумываясь, тратит бессчетное количество фунтов за карточным столом, я знаю, все, что касается финансов организации, нигде не будет в большей сохранности, чем в его руках. К тому же полковник прекрасно осведомлен о безграничности моей власти: я контролирую все, что происходит в моей империи. И его действия тем более.
— Не слишком ли много для простого вора? — неодобрительно ворчит он, когда оговоренный гонорар Мендозы вырастает на четверть.
Я усмехаюсь, Моран вновь демонстрирует свою недальновидность.
— Полагаю, услугами этого испанца придется воспользоваться снова. Мне понравились и его исполнительность, и его изобретательность. У этого мальчика незаурядный ум и актерские способности, а подобные таланты нуждаются в дополнительном поощрении. К тому же, кинув ему эту подачку, я заручусь его преданностью на будущее.
— Что ж, ладно, — нехотя соглашается он. — Все равно мы сэкономили на копиисте.
Я вздыхаю и отвечаю почти искренне:
— К сожалению, дорогой полковник, к великому моему сожалению.
Мастерство этого горького пьяницы могло бы соперничать даже с самим Леонардо! И будь он чуть более надежен, не пришлось бы прибегать к крайним мерам, такого гениального художника я бы холил и лелеял, и уж нашел бы должное применение его уникальным способностям…
— Надеюсь, проблем не возникло?
— Ни малейших. Обычная пьяная драка. Учитывая, как он вел себя в последнее время, никто даже не удивился. Прошла пара дней, а о нем никто и не вспоминает. Да и полиция не будет расследовать это дело.
— Вы правы, у полиции со вчерашнего дня совершенно другие дела. Когда похищено достояние нации никого волнует обычная поножовщина. Что ж, все улажено, и я этому рад. Через неделю я смогу отправиться в Париж.
— Вы собираетесь руководить делом лично?
— Мой дорогой, это слишком серьезное, слишком сложное мероприятие, может потребоваться мое непосредственное вмешательство. Я должен постоянно быть в курсе. Из Лондона наблюдать за его развитием будет более проблематично.
Брови Морана насуплены, он сидит молча, но всем своим видом выказывает неодобрение моего решения.
— Что-то еще, полковник?
— Холмс.
— Что — Холмс? — холодно переспрашиваю я.
— Ночью мой человек сообщил, что лягушатники наняли его. Вчера он получил телеграмму. Сегодня он отправится в Париж.
Ах, это! И такую незначительную подробность сообщать столь трагическим тоном!
— Это не новость, дорогой мой. Я знал, что правительство Франции обратилось к нему за помощью еще до того, как об этом узнал сам Холмс. Мне сообщили вчера утром.
— Не следует ли изменить планы в связи с его вмешательством?
— Ни в коем случае, дорогой полковник, ни в коем случае! Я предполагал, что на определенном этапе Холмс присоединится к нашей игре. Право, кого еще они могли привлечь к поискам величайшей картины, как ни величайшего детектива современности! — заявляю я с легким смешком. — Он — единственный в своем роде, настолько же уникален, насколько уникально полотно… Интересно будет наблюдать за его действиями.
— Он может найти картину и сорвать все дело.
Я качаю головой.
— Этот орешек ему не по зубам, полковник. Не беспокойтесь.
— Он опасен, и будет лучше избавиться от этой опасности сейчас.
Полковник вновь пытается давать советы! Его упрямое постоянство в этом вопросе уже начинает приедаться.
— И мне это говорит охотник на львов? — смеюсь я. — Мой дорогой, жизнь скучна и банальна, и надо хоть как-то разнообразить ее унылое однообразное течение. Холмс оказывает мне в этом неоценимую услугу. Его общество доставляет мне наслаждение…
— Ну еще бы!..
— Интеллектуальное наслаждение, друг мой, интеллектуальное. Впрочем, — я улыбаюсь, вспоминая спящего в моей постели человека, — не только интеллектуальное.
Пошловатая ухмылка все еще не сходит с его губ. Но он знает, комментировать что-либо ему категорически запрещено.
— Хотите его? — внезапно очень тихо спрашиваю я, стараясь придать голосу полную безучастность.
Реакция Морана совершенно предсказуема, но все равно я наслаждаюсь произведенным эффектом. Секунду-другую он смотрит непонимающе, потом вдруг в глазах его вспыхивает негодование. Но не только. Есть еще кое-что, то, что я и надеялся увидеть, то, в чем он никогда не признается даже себе.
— Да как вы смеете!.. — рычит он, но тут же берет себя в руки и спустя мгновение, немного успокоившись, холодно цедит: — Полагаю, это шутка.
Но на щеках его все еще пылают красные пятна, а в глазах по-прежнему остается тень страха смешанная с желанием. Мой дорогой Себастьян Моран совсем не так прост, как хочет казаться!
— Даже не будь это шуткой, вы бы его не получили, — смеюсь я. — Холмс — моя игрушка, и я один вправе распоряжаться его жизнью. Вы должны это уяснить, полковник. Я сам приведу в исполнение приговор, когда в этом назреет необходимость.
Он хмурится опять, а потом наклоняется ко мне и начинает говорить тихо и серьезно.
— Послушайте меня, Джеймс, — я внутренне содрогаюсь: никогда за все время нашего знакомства он не позволял себе подобной фамильярности. Но в его голосе слышны нотки беспокойства, и это заставляет меня смолчать. — Не мне вам давать подобные советы, но будьте разумны! Во имя Господа, будьте разумны!!!
— Полковник!..
Он резко перебивает меня:
— Джеймс, я никогда не напоминал вам о прошлом и вряд ли когда еще напомню… — он набирает в грудь воздуха и продолжает очень быстро и взволнованно, на одном дыхании, боясь, что я могу его прервать. — Когда мы с вами впервые встретились, вы были молоденьким преподавателем без места, без денег, без связей и с темной историей за плечами; у вас не было ничего, кроме наполеоновских планов, коими вы со мной и пытались поделиться. У меня же были деньги, были нужные знакомства и положение в обществе. И не было ни малейшей причины выслушивать ваши фантазии. Однако я их выслушал. Более того, я понял, если брошу к вашим ногам все, чем тогда был богат, вы многого добьетесь, и все мне вернется сторицей. Я не ошибся, заметьте. Хотя если придерживаться так любимой вами логики, я не должен был этого делать. Вы производили впечатление безумного мечтателя… А мне было что терять. Но я вам поверил. Можете назвать это интуицией старого охотника, но именно интуиция меня в жизни никогда не подводила и не подводит. Так что прислушайтесь к ней сейчас, Джеймс.
Он переводит дыхание и продолжает уже спокойнее:
В созданном вами мире, вы обязаны находиться вне шахматной доски, сэр. Вы — хозяин игры. Вы наблюдаете, просчитываете ходы, отдаете приказы. Ваша обязанность — передвигать фигуры. Вы не можете стать одной из них. Таковы правила. Вы их установили. И вы не можете не понимать, что, став фигурой на шахматной доске, приведете к краху всю выстроенную систему. У вас есть достаточно людей, профессор, у вас достаточно профессионалов, способных без труда устранить эту пешку. Воспользуйтесь их услугами в этом деле, как пользуетесь в остальных, оно от них ничем не отличается, поверьте мне. Сделайте так, Джеймс, и сделайте это как можно скорее! — в сердцах добавляет он.
Я улыбаюсь. Как хозяин игры, я не обязан прислушиваться к советам моего ферзя, тем более следовать им.
Я сделаю все так, как сам сочту нужным сделать.

***

На часах без четверти восемь, когда я вновь открываю дверь спальни. Осторожно ступая, я подхожу к кровати, развязываю пояс халата и внимательно наблюдаю за неподвижной фигурой, укутанной в одеяла. Одно из увлекательнейших занятий — наблюдать за ним, спящим. Только вот спящим ли?
Может — да, может — нет. Никогда нельзя сказать точно, в этом и прелесть игры. Он лежит в точно такой же позе, как я оставил его полтора часа назад, ни одна складка на одеяле не изменила своего направления. Возможно, он действительно еще не проснулся.
— Который час? — произносит он спокойным бесцветным голосом. Ни намека на сон! Но строить какие-либо предположения на таком неверном материале, коим является Холмс, невозможно: он мог проснуться секунду назад, а мог лежать без сна уже несколько часов.
— Сейчас около восьми. Есть еще час-полтора для сна, если только тебе не нужно бежать по какому-либо срочному делу.
Ему не нужно, я это знаю. Экспресс до Дувра отходит после полудня.
— Ничего срочного, Джеймс…
Он переворачивается на спину. Слегка прищурив глаза, внимательно оглядывает меня с головы до ног, ноздри чуть трепещут, а губы плотно сжаты в тонкую линию. Этого внимательного исследующего взгляда можно было бы опасаться, находись мы в другом месте и в другое время. Взгляд охотника, жесткий оценивающий взгляд. Сейчас он чем-то напоминает того Холмса, известного всей Англии по рассказам Джона Уотсона, «грозу преступников», Великого Детектива, заставляющего дрожать от страха мошенников, воров и убийц. Только меня сложно напугать такими дешевыми фокусами.
Вместе со всей показной опасностью есть в нем и что-то неуловимо беззащитное. С холодным настороженным взглядом и встрепанными после сна волосами он похож на нахохлившегося вороненка: с виду вроде совершенно безобиден, но если не проявлять должной осторожности, может и клюнуть. Очень больно клюнуть.
Поэтому я всегда осторожен.
— Может, вернешься обратно? — В глазах его появляется еле уловимый лукавый огонек, хотя в голосе остается прежнее наигранное равнодушие. Он чуть отодвигается ближе к стене, освобождая для меня место. — Здесь, знаешь ли, не тепло.
Усмехаясь, я с готовностью следую его приказу, скидываю халат и забираюсь под одеяло. Он невольно морщится и вздрагивает от моего прикосновения.
— С тобой тоже не теплее, — ворчливо замечает он.
Холмс лежит рядом, подперев рукой голову, и по-прежнему внимательно наблюдает за мной. Я тоже не отвожу от него взгляда. Эта игра происходит часто — мне она нравится не меньше чем ему: подмечать малейшие изменения, еле уловимые тени эмоций… Иногда мне кажется, что таким образом он пытается прочесть мои мысли, иногда я ловлю себя на том, что строю предположения, о чем сейчас может думать он.
Я осторожно отвожу с его лба волосы, и как ответ на это незамысловатое движение лицо его на секунду озаряется улыбкой. Этот эффект подобен молнии: секунда, преображающая его до неузнаваемости, смягчающая свойственную ему резкость черт, делающая почти красивым. Но потом так же внезапно все исчезает в небытие, будто увиденное было лишь галлюцинацией. Он по-прежнему кажется сосредоточенным и серьезным, только в глазах плескаются яркие веселые огоньки.
— Итак, Джеймс, — говорит он менторским тоном. Я опять усмехаюсь: мои интонации скопированы идеально. — Итак… — его рука под одеялом не спеша скользит вниз, собирая складками ткань рубашки, пытаясь добраться до подола. — Как ты уже отметил ранее, у нас остался час-полтора утреннего отдыха и, полагаю, грешно расходовать попусту столь драгоценное время. Разумней было бы провести его с наибольшей пользой для нас обоих, — рука его, наконец, проскальзывает под рубашку. По телу пробегает озноб, когда его горячие пальцы касаются моего члена. Я сцепляю зубы, стараясь не застонать от внезапно нахлынувшего возбуждения. Движения его как всегда точны — он слишком хорошо знает, как и что нужно делать, чтобы я забыл все и вся. Кто из нас охотник, кто жертва в этот момент? Все перемешивается. Я перестаю быть собой, перестаю помнить о том, что находится за пределами постели: о своей Империи и о том, что человеку, наделенному почти безграничной властью, коим я являюсь, не пристало, словно безмозглому мальчишке, кидаться с головой в омут любви. Я похож на кролика, завороженного гипнотическим взглядом удава. Сопротивляться я не могу, даже если б захотел. Я таю, словно воск, лишаюсь своего «я», становлюсь глиной, из которой он может лепить все, что угодно. Впрочем, это даже приятно: хоть в чем-то ощущать свою полную беспомощность.
— Я вижу две возможности провести эти часы плодотворно, — в его голосе слышна легкая хрипотца. Замечаю, что зрачки его чуть расширены и в глазах уже нет прежнего холодноватого отсвета, в них появляется так любимое мной немного отстраненное мечтательное выражение. Игра его тоже заводит. — Мы можем… — на его губах появляется усмешка — провести время, потворствуя нашим плотским желаниям, тем самым, прибавив работы твоим прачкам, — рука его по-прежнему ласкает мой член. Я уже не сдерживаюсь более, закрываю глаза и позволяю волне наслаждения захлестнуть меня с головой. — Однако, — голос его звучит глухо и далеко, словно сквозь толщу воды, — есть и другое предложение.
Он прерывает контакт настолько неожиданно, что я закусываю губу, чтоб не вскрикнуть от досады. Отдергивает руку и на дюйм отстраняется от меня. Я открываю глаза, стараюсь приложить все силы, чтобы взгляд мой не был жалким просящим взглядом шлюхи, жаждущей соития. Потому что именно безвольной, безмозглой шлюхой я себя сейчас чувствую. Он внимательно следит за моей реакцией, как исследователь, наблюдающий на подопытной крысе результаты каких-либо тестов. Но его спокойствие — напускное: Холмс возбужден не меньше меня.
— Как я сказал, есть и другое предложение, — продолжает он, — можно закрыть глаза, и погрузиться каждый в свой сон. Это тоже будет… плодотворно.
— Я более склоняюсь к первому варианту, — говорю я, безуспешно надеясь придать голосу спокойствие и равнодушие.
— Мудрое решение, — Холмс одаривает меня задорной мальчишеской улыбкой, и через секунду голова его исчезает под одеялом.
Я опять закрываю глаза. До боли впиваюсь ногтями в ладони, пытаясь контролировать свои чувства, но усилия напрасны, я все равно не могу сдержать стона, настолько сладостно это тягучее и невыносимое блаженство — когда губы его смыкаются на моем члене.

***

В ожидании завтрака мы молча сидим за столом напротив друг друга, каждый погружен в свои мысли. Холмс мрачен и задумчив. Отстраненный холодный взгляд, насупленные сведенные в линию брови, плотно сжатые тонкие губы… Я не люблю его таким: закрытым, отгороженным от всех и вся непреодолимой стеной. Но поводов для беспокойства нет, он нередко по утрам впадает в состояние жесточайшей меланхолии. Как правило, это лечится чашкой чая и парой сигарет.
Однако, я все равно испытываю непонятный иррациональный страх, наблюдая за ним.
Сейчас он для меня — Сфинкс, и у этой загадки, подозреваю, нет, и не может быть правильного ответа. Я негодую за это и на него, и на себя. На него за то, что смеет вести себя при мне подобным образом, заставляя подозревать, будто у меня все же есть повод его опасаться. На себя за то, что по непонятной причине мне не хватает мудрости разгадать, что на самом деле сейчас происходит в его голове, и нужно ли вообще обращать внимание на подобные причуды. У этой беспросветной хандры может быть вполне невинная, ничего для меня не значащая причина.
Он лениво перелистывает страницы какой-то небольшой книги взятой из моей библиотеки. Что-то ищет, но видно, что книга его мало занимает. Наконец, с тяжелым вздохом, раздосадованный, он закрывает книгу, отодвигает от себя на край стола и разворачивает свежий «Таймс». Я невольно обращаю внимание на название переплета, и холодок пробегает по коже. Среди вычурного цветочного орнамента значится имя автора: Уолтер Пейтер. Помилуй Боже, зачем ему перечитывать «Очерки о Ренессансе»? Конечно, он читал их во время учебы… Да кто их не читал тогда! Но сейчас? Вдруг... Совершенно не в его характере интересоваться подобной литературой, и то, что минуту назад он пролистывал именно любимого мной Пейтера, выглядит очень уж подозрительно.
Впрочем, возможно, я преувеличиваю, и мои страхи абсолютно необоснованны. «Ведь наш дорогой Рыцарь в Сверкающих Доспехах едет на поиски Прекрасной Дамы!..» — с издевкой напоминаю я себе. Но все равно странный выбор, чтобы освежить свои знания о «Джоконде».
Джонс подает завтрак. Как всегда, Холмсу чай, молоко, кусочек сахара, тосты с маслом, мне же черный кофе, четыре кусочка сахара, лимонный кекс, джем. Даже в этом наши вкусы диаметрально противоположны — он придерживается традиционного аскетизма, я же предаюсь излишествам. Правда, сегодня мы вообще составляем разительный контраст друг другу.
Нас обоих мало волнует соблюдение формальностей… И ему и мне не чужды богемные привычки, поэтому редко кто из нас одевается к завтраку, хватает наброшенного на ночную сорочку халата. Сегодня же Холмс восседает напротив меня в полной боевой готовности: бледное лицо чисто выбрито, а волосы напомажены и уложены в идеальную прическу. Вместо привычного мне халата — сюртук, черная жилетка, белоснежная рубашка… Воротничок тугим обручем обхватывает его шею. Темно-серый атласный галстук в тонкую полоску заколот серебряной булавкой с черным турмалином — единственный из моих подарков, который не был отвергнут.
Однако, я не удивлен этой внезапной сменой привычек. Мы поздно встали, у него сегодня масса дел перед отъездом, поэтому, скорее всего, после завтрака он сразу от меня сбежит.
Завтрак проходит в молчании. Он с все так же хмуро жует тост. Я отпиваю мелкими глотками кофе и просматриваю «Таймс», подбирая тему, чтобы вывести его на разговор о Париже.
— Сегодня в «Лицеуме» «Гамлет». Не хочешь составить мне компанию? Можно провести прекрасный вечер, наслаждаясь игрой великого Ирвинга…
— Принц Датский ему уже давно не по летам, — вяло откликается Холмс.
— Бог мой, Шерлок! Он все равно великолепен в этой роли.
— Смотреть на полное отсутствия логики действо — развлечение не для меня, — отрезает он с присущей ему категоричностью.
Конечно, я знаю, что он не жалует театр, считая любую поставленную пьесу бездарной и неубедительной попыткой отразить действительность, и, следовательно, не представляющей ни малейшего интереса для детектива-исследователя, коим он себя считает, но ради меня он готов проводить вечера в «Лицеуме» и «Сент-Джеймсе». Так же как и я готов ради него посещать «Альберт-холл» или «Ковент-гарден».
Холмс допивает чай и закуривает сигарету. По-прежнему угрюм, и всем своим видом демонстрирует, что совершенно не намерен общаться.
Я в растерянности. Я не могу понять, что происходит. Что, черт возьми, происходит?!
Меня не отпускает внезапно возникшее подозрение: а вдруг каким-то хитрым образом Холмс за сегодняшнее утро смог догадаться, что именно его злой гений сидит сейчас за столом напротив него и с таким безобидным видом просматривает свежий «Таймс». Это было бы логичным объяснением мрачной меланхолии и неразговорчивости. Нельзя делиться планами с врагом, таков закон войны. Войны?.. Нет! Нет, все это не может быть ничем иным, кроме беспочвенных подозрений и страхов. Я не давал ему ни малейшего повода меня подозревать. Тогда почему он скрывается за пустыми ничего не значащими отговорками и не называет настоящую причину, по которой не может провести следующий вечер в моем обществе?
«Странно, — замечаю я, невольно любуясь, с каким изяществом он подносит к губам сигарету и затягивается, — я точно знаю, что у него нет никаких фактов, но я все же боюсь…»
Я сворачиваю «Таймс» и сокрушенно вздыхаю:
— Увы, не могу предложить тебе вечер в Альберт-холле, Шерлок.
— Будь там сегодня даже Сарасате, я бы и на это предложение ответил отказом.
— Что может быть важнее Сарасате? — с наигранным недоумением смеюсь я.
Я знаю, какой должен быть ответ. Именно его я и жду.
— Дела, Джеймс.
— Дела?
— Мне нужно будет исчезнуть на некоторое время. Так что сегодня вечером я не смогу составить тебе компанию.
— Завтра?
— Завтра тоже.
Я готов кричать от досады — необходимое мне слово «Париж» так и не было им произнесено.
— Что ж, видимо, придется коротать вечер и ночь в одиночестве, — не приходится даже притворяться, насколько сильно я расстроен.
Он долго молчит. Затягивается сигаретой, выпускает колечко дыма… В его взгляде проскальзывает какая-то мечтательная отрешенность, и это меня враз успокаивает. Угрожай мне какая-либо малейшая опасность со стороны Холмса, его взгляд не был бы столь спокойным и безмятежным, как сейчас. Не сидел бы он так расслабленно, витая где-то в облаках. Он был бы собран и сосредоточен. Он был бы холоден и зол…
— Прости, Джеймс, я действительно не могу составить тебе компанию сегодня, — произносит он мягко и с виноватой улыбкой. — К тому же, ну что нового я бы там увидел? В бессчетный раз пожилой Ирвинг с помощью немыслимого слоя грима безуспешно будет пытаться выглядеть моложе своих лет. Это неинтересно и фальшиво. Ты же не хочешь, чтобы я сидел рядом и демонстративно зевал? — добродушно посмеивается он.
— Конечно, невозможно разглядеть в его игре ничего нового, Шерлок, — с наигранным капризным раздражением заявляю я, вторя его полушутливому тону. — Он играет эту роль, как тобой было замечено, не один год, поэтому, скорее всего ты прав, и неразумно ожидать откровений и сюрпризов от его игры. Генри Ирвинг в роли принца Датского, совсем не мадам Бернар в этой же роли!
— Женщина играет Гамлета? — презрительно фыркает он.
Я еле сдерживаю ликующую улыбку — он не заподозрил подвоха и с готовностью включился в игру!
— Говорят, Сара Бернар божественно хороша в этой роли, столько чувств…
— Еще скажи, что на Божественной Саре божественно сидит мужское платье, — ядовито замечает Холмс. — Хотя… — он замолкает, задумавшись о чем-то. Потом на губах его появляется ехидная усмешка: — думаю, у меня будет возможность судить об этом самому.
Я стараюсь сохранить полное спокойствие, но мне все же с трудом удается сдержать вздох облегчения, потому что знаю — следующей фразой будет так мной ожидаемая…
— Я уезжаю сегодня в Париж.
Наконец-то! Милый мой Шерлок, как же трудно порой тебя разговорить!
— В Париж? — переспрашиваю я, надеясь, что в моем голосе достаточно удивления.
— Да.
— Значит дела в Париже… — задумчиво добавляю я. — И какие, если не секрет?
Конечно, это секрет, и он ничего мне не скажет сейчас, как, впрочем, не говорит никогда. Своими делами он не делится ни с кем. Я прекрасно об этом осведомлен, но должен произнести эту реплику — такова часть моей роли.
Холмс как всегда загадочно улыбается и качает головой. Что ж, ничего иного я и не ожидал.
— И долго тебя не будет? — а вот ответ на этот вопрос меня крайне интересует. Любопытно услышать, насколько сложным он находит приготовленный ему орешек.
— Пока не могу сказать точно, Джеймс. Пару недель… а скорее всего, и меньше.
Самоуверенный мальчишка! Надеется, что загадка будет так проста? По приезде в Париж его ждет большое разочарование, возможно, придется пробыть во Франции не один месяц, прежде чем, побежденный, он вернется домой.
Теперь оставалось уже немного — нужно подвести его к тому, чтобы собственный мой визит в Париж не стал для него неожиданностью. Было бы преступной беспечностью надеяться, будто я смогу удержать от него в тайне подобную поездку, а если он потом узнает о ней случайно, возникнут ненужные подозрения.
У меня есть более чем правдоподобная причина для оправдания моего пребывания во Франции. Я специально подгадывал и подстраивал все свои действия под эту причину. Имя этой причины — Георг Кантор. Для меня явилось великой удачей, что именно в конце марта он должен был читать доклад во Французской Академии. Его новые изыскания гениальны, хотя эти твердолобые французские снобы воспринимают скептически все его теории. Но я — не они.
Мы в переписке уже почти четыре года, с тех самых пор, как он очень высоко оценил мою «Динамику». Оба мы проводим исследования в сходных направлениях. Немудрено, что он хотел встретиться, и его визит во Францию оказался очень кстати…
Он написал мне и о докладе, и о том, что надеется на мое присутствие, и желает знать мое мнение. А так же хочет обсудить возможное сотрудничество. Слишком лестное предложение, чтоб отвечать на него отказом. Разве я мог отказать гениальному математику?
— А почему бы тебе тоже не поехать в Париж, Джеймс? — неожиданно спрашивает Холмс, закуривая новую сигарету.
Слишком неожиданно. И слишком подозрительно. Простота, с которой осуществляется мой план, заставляет меня занервничать. Так быть не должно, Холмс вовсе не так прост… Но он с прежним спокойствием сидит напротив меня, только в голосе его слышны еле уловимые смешливые нотки.
— Действительно, Джеймс, почему нет? — продолжает он. — У тебя нет необходимости ходить на службу, и значит, ты волен распоряжаться своим временем, как заблагорассудится. Почему бы лично не увидеть игру мадам Бернар? — он выпускает колечко дыма. — А после спектакля можно будет провести замечательный вечер в каком-нибудь ресторане за устрицами и белым вином, горячо дискутируя об увиденном действе. Все так, как ты любишь, Джеймс, — мечтательная улыбка блуждает на его губах. — Ты будешь превозносить до небес ее великолепие и несравненные актерские способности, а я вновь, как всегда, буду тебе противоречить, доказывая, что свойственная ей экспрессивная манера смотрится в этой роли так же вычурно и неестественно, как и в остальных. Ты будешь со мной не соглашаться, я же буду продолжать настаивать на своем. Ну а потом… потом, добравшись до гостиницы, мы заключим перемирие любимым нами способом. На мой взгляд, заманчивое предложение, не находишь?
Более чем заманчивое. Более чем, Шерлок…
Какой-то неопределенный страх все равно не дает мне покоя. «Слишком просто, слишком просто…» — назойливо вертится в голове. Не должно быть так просто.
Но Холмс продолжает все в той же полушутливой манере:
— К тому же, насколько я помню, ты все равно подумывал о Париже, не так ли?.. Говорил, что Георг Кантор изъявил желание побеседовать с тобой. В его письме сплошь превосходные степени оценки твоих способностей… Я помню, ты хвастался его посланием. Так что ты решил? Поедешь?
Вопрос задан чересчур впрямую, чересчур откровенно, чтобы не насторожиться, но в его глазах все то же отстраненно-мечтательное выражение, и улыбка кажется совершенно невинной. Ничего в его облике не говорит о якобы угрожающей мне опасности. Может, я просто слишком мнителен? Может, я напрасно ищу тайный подтекст в произносимых им словах, а подтекста-то никакого и нет? В конце концов, его желания могут быть вполне прозаичны: он увлечен мной и всего лишь хочет, чтобы я был рядом с ним.
Совместное пребывание в Париже… вполне логичное желание для моего крайне романтичного друга.
— Я еще не решил, Шерлок. Памятуя о его вспыльчивом характере, я опасаюсь, что наше сотрудничество может иметь совсем не те последствия, о которых я бы мог желать. Все это вполне может закончиться крупным скандалом, и я не уверен, готов ли я к такому обороту дел. Не знаю, Шерлок…
— Разумней будет согласиться.
— Логика мне подсказывает то же самое. Сотрудничество с ним, каким бы психологически тяжелым оно для меня не явилось, может оказаться очень полезным. Так что, — смеюсь я, — твое желание совместного просмотра «Гамлета» может и исполнится. Что ж, я напишу ему, что приеду, — продолжаю я, уже более серьезно. На самом-то деле письмо это не только написано, но и отправлено неделю назад. — Он будет в Париже двадцать восьмого. Так что, возможно через неделю, Шерлок, я к тебе присоединюсь, если ты так этого желаешь.
— Видишь, как удачно все складывается, — с радостной улыбкой заключает Холмс. — Слишком удачно… — добавляет он еле слышно, словно размышляет вслух, беспечность внезапно исчезает из его голоса, заменяясь мрачной холодностью.
Но этот перепад длится лишь мгновение, и я не успеваю почувствовать, есть ли в его словах какой-либо подвох. Через секунду он опять спокоен и улыбчив:
— Видишь, Джеймс, как все удачно складывается, — повторяет он новь. — У меня есть дело в Париже, у тебя тоже есть дело в Париже…— он замолкает, затягивается сигаретой, — У нас с тобой, Джеймс, есть дело в Париже, — ледяным тоном очень тихо произносит он.
Проходит пара секунд, прежде чем я понимаю, о чем именно он говорит. А когда понимаю, меня охватывает злость на себя за то, что я так глупо обманывался все утро. Я-то думал, что именно я веду его, заставляю играть по моим правилами, в то время, как в действительности, сам оказался ведомым в этой игре.
Холмс, чуть сощурив глаза, неотрывно следит за моей реакцией на только что произнесенные слова, не замечая, как пепел от его сигареты падает на скатерть.
Он меня удивил... Мне-то казалось, что за последние три месяца я неплохо изучил моего дорогого Детектива. Но нет, он преподнес мне сюрприз.
Я всегда ожидал иного антуража для столь драматичного представления, коим будет являться мое разоблачение. Зная его романтическую натуру, я предполагал, что сцена будет обставлена с большей пышностью. Что-нибудь в стиле любимого им Вагнера: особая обстановка, эффектные слова, какой-нибудь романтическо-мистический фон. В соответствии с торжественностью и значимостью момента. Но не так буднично! Не в таких скудных банальных декорациях… за обычным завтраком, с обычными тостами! Впрочем, надо отдать должное его уму, эффект был достигнут — он застал меня врасплох именно потому, что я сейчас не был готов к подобному повороту событий. Разоблачение стало неожиданностью.
Мы оба сидим молча и неподвижно, и не отрываясь смотрим друг на друга. Его серые глаза подобны обоюдоострым лезвиям, их блеск доставляет мне почти физическую боль, но я не отвожу взгляда, стараюсь смотреть на него со спокойным безразличием.
Что ж, я ведь всегда знал, когда-нибудь этот момент непременно настанет. Шах и мат… И мой противник достоин уважения за столь неожиданный и изысканный последний ход.




Подписаться | Добавить в цитатникURL
Следующая запись >< Предыдущая запись
Комментарии
2005-01-07 06:46
elara

woah... Улыбнувшись, я наклоняю голову в знак признания его победы. Холмс отвечает мне точно таким же легким наклоном головы.
Но все же, для меня остается загадкой, где именно я мог допустить промах.
Холмс небрежным жестом пытается смести со стола пепел. На скатерти остается серая неровная полоса…
И что дальше, мой милый? Что теперь?..
Докуришь сигарету и уйдешь, холодно бросив на прощание: «До встречи, дорогой профессор»? Уж она-то не заставит себя ждать, поверь мне. И это будет последнее наше свидание, мой мальчик… Последнее для тебя.
А возможно, если еще какие-то теплые чувства остались, если раскрытие тайн не погубило их на корню, превратив любовь в ненависть, ты, в чем-то уподобившись Морану, будешь пытаться наставлять меня на путь истинный, как несмышленого блудного сына. Будешь проповедовать о том, что никогда не поздно все прекратить и вернуться к полной беспросветной обыденности жизни. Прости, дорогой, я не люблю проповеди. Бесполезная трата и сил, и времени. Я слишком далеко зашел, Шерлок, я не остановлюсь. Впрочем, как не остановишься и ты. Только силы у нас с тобой не равны, пусть ты и не желаешь это признавать.
Глупо надеяться, что человек способен остановить несущуюся со скалы снежную лавину. Разумней отойти…
Но я знаю, он не отойдет.
«Это непременно должно было случиться, и это случилось», — напоминаю я себе.
Жаль только, что так скоро.
— В свете некоторых новых фактов, я вынужден вновь задать тебе вопрос о совместной поездке во Францию. Надеюсь, ты не передумал? — холодно спрашивает он.
— Le voyage d'adieu à la Ville des Rêves…(6) — говорю я с легким смешком, пытаясь за этой совершенно неуместной шуткой, скрыть горечь.
— Полноте, Джеймс, к чему эта сентиментальная чушь! Больше нет нужды скрывать тайну, она мне известна. Также нет никакой необходимости выжидать неделю. Полагаю, ты вполне можешь выехать в Париж сегодня.
— Зачем мне ехать в Париж сегодня?
— Составишь мне компанию в дороге. Знаешь же, я не большой любитель путешествий, да и ты, если мне не изменяет память, тоже. Ну а вдвоем мы как-нибудь постараемся развлечь друг друга и скоротаем время с большей пользой. Почему нет, Джеймс? Думаю, в связи с тем, что я включился в игру, ты должен был сегодня утром завершить все свои дела, дать последние указания полковнику Морану и выплатить деньги за его успешно выполненную работу, ведь так?
— Мне казалось, ты спал, — с раздражением замечаю я.
— Я спал.
— Но тогда откуда… — я прерываю готовый уже сорваться вопрос, потому что звучит он крайне глупо.
— Откуда я знаю, что у тебя утром был Моран? — подхватывает Холмс насмешливо. — Ах, Джеймс!..
Он неодобрительно цокает языком и качает головой, только и остается еще добавить что-нибудь: «Ну это же такая простая дедукция!» или «Элементарно, мой дорогой!», чтобы я почувствовал себя в шкуре Джона Уотсона. Мне хочется его ударить, хочется залепить ему пощечину, чтобы стереть высокомерную ухмылку с его лица. Какое он вообще имеет право смотреть на меня с таким высокомерием?! Если его биографу подобный взгляд достается часто, то остается лишь посочувствовать бедняге Уотсону.
Я удивленно поднимаю бровь, стараясь показать, что и его слова и его тон меня нисколько не задели. Хотя я по-прежнему не понимаю, где был допущен промах.
Холмс только устало вздыхает:
— Пепел, Джеймс. Пепел на подлокотнике кресла. Не надо объяснять, что пепел почти так же индивидуален, как отпечатки пальцев. Моя монография о сортах табака есть в твоей библиотеке, и я знаю, что она прочитана тобой не один раз. Там, — он делает небрежный жест рукой в сторону кресла у камина, — пепел гаванской сигары. Моран курит гаванские сигары… Так что, Джеймс, — победно улыбается он, — вывод напрашивается сам собой.
— Одного пепла недостаточно для таких серьезных выводов, которые ты делаешь.
— Не буду с тобой спорить. Конечно, есть и другие части логической конструкции, — Холмс складывает вместе ладони, чуть перекрещивая кончики пальцев, как всегда, когда размышляет вслух. — Мне давно известно, кем является полковник Моран, и то, что именно через него N. ведет большую часть своих дел. Но он так же неуловим и изворотлив, как и ты, мой дорогой. Моим агентам, так ни разу и не удалось отследить, куда именно он исчезает по утрам из клуба. Я предполагал, раз он путает следы с такой тщательностью, скорее всего именно утром он встречается со своим хозяином. Далее, следует вспомнить твои утренние исчезновения из нашей постели… Ты можешь, конечно, опять прикрываться внезапно возникшим решением какой-либо математической задачи и тем фактом, что по утрам, на свежую голову, тебе лучше думается… пятна чернил на твоих пальцах, когда ты вернулся ко мне сегодня утром, это могли бы подтвердить. Но еле уловимый табачный запах, исходивший от твоей одежды, это опровергает. Ты не куришь, Джеймс. Значит, у тебя был посетитель. И дальше мы вновь возвращаемся к пеплу на подлокотнике кресла… — с торжественной самодовольной улыбкой заключает он.
— И еще о математике и математиках… — продолжает Холмс. — Непростительная оплошность, Джеймс, просто-таки преступная оплошность, — сокрушенно качая головой, он вновь открывает Пейтера, вынимает какой-то листок, спрятанный между страниц, и небрежно бросает его в мою сторону. — Телеграмма Кантора, где он выражает благодарность за то, что ты согласился к нему приехать. Весьма глупо, Джеймс, использовать столь компрометирующую вещь в качестве закладки в любимой книге, особенно отмечать подобной закладкой главу о Леонардо.
Да, преступная неосторожность, как он правильно сейчас выразился. Мне следовало сжечь телеграмму, мне следовало запретить Морану курить в моем доме… Мне следовало быть более осмотрительным еще во многих и многих вещах, чтобы наша с Холмсом «la vie secrète» могла продолжаться еще какое-то, пусть и не очень долгое, время. Но уже поздно сокрушаться. Поздно предаваться бесплодным фантазиям, что было бы, если бы… Ничего уже не будет! Теперь он знает правду, и соответственно, закончилась «la vie secrète», закончилась моя игра. Теперь, с его уходом, мне придется начать военные действия.
— К тому же, я не всегда спал во время твоих утренних исчезновений, Джеймс, — невесело замечает Холмс. — Да и Моран, не единственный, кто навещал тебя по утрам.
Я смотрю на него с нескрываемым удивлением.
— Когда ты узнал?
-Да в общем-то, я знал все с самого начала, — вяло отзывается он, — еще в январе. Ты мог хотя бы ради первой ночи отложить свои дела, — беззлобно ворчит он, — а так, пытаясь тогда исчезнуть как можно тише, только вызвал у меня ненужные подозрения. В то утро к тебе приходил Моран, я видел его…
— И ты не ушел, — задумчиво говорю я.
— Я не ушел, — эхом отзывается он.
Еще какое-то время мы сидим молча, прежде чем Холмс, бросив на стол салфетку, резко поднимается со своего места.
— Мне пора.
Огибая стол, он подходит ко мне, наклоняется и как всегда целует на прощание. Обычный наш ритуал совершается без каких-либо изменений, словно нынешнее утро ничем не отличалось от остальных, бывших у нас в последние три месяца. А может действительно, ничем особенным для Холмса это утро не явилось, раз уже с самого начала ему была известна вся правда обо мне?..
Его прощальный поцелуй как всегда кажется очень будничным — легкое торопливое касание губ к моей щеке. Слишком целомудренный поцелуй, полный нежности, но ни малейшего намека на страсть. Не замечаю я и какого-либо надрыва, нет в нем никаких признаков последнего прощального подарка. Обычная ласка, не более — прикосновение не длится ни секундой дольше, чем всегда.
— Экспресс до Дувра отходит в 12.20, Джеймс. Я зарезервирую для нас купе первого класса. Надеюсь, ты успеешь собрать необходимые вещи.
Я откидываюсь на спинку стула, поднимаю голову и внимательно вглядываюсь в его лицо. Рука Холмса все еще покоится на моем плече, и я прикасаюсь к ней, нежно поглаживая его пальцы. На мгновение его лицо озаряется счастливой, преображающей, так любимой мной улыбкой, и я не могу не удержаться, чтоб не подарить ему в ответ точно такую же.
— Ты не можешь не понимать, чем это закончится, Шерлок.
— Надеюсь, это закончится полным крахом твоей… м-м-м… L'empire Criminel(7) и скамьей подсудимых лично для тебя, потому что другой исход дела меня бы крайне огорчил.
Глупый самоуверенный мальчишка! Неужели он полагает, что сможет уцелеть? Неужели он думает, что я его пощажу?
-Ты не можешь не понимать, — мягко повторяю я, — что это закончится твоей гибелью.
Он пожимает плечами.
— Конечно, нельзя исключать и такого поворота событий, — беспечно заявляет он.
Я сокрушенно качаю головой.
— Ты играешь с огнем.
— Мы оба увлечены этой игрой, Джеймс. И оба получаем огромное удовольствие от этой игры.
Я не могу с ним не согласиться — это так. Все так... И меньше всего оба мы хотим увидеть окончание этой игры.
— Мне пора, Джеймс. Еще много дел перед отъездом… Надеюсь, ты не опоздаешь к поезду? — этот последний вопрос звучит совсем неуверенно, с какой-то капризной детской надеждой в голосе, обычно совсем ему не свойственной.
Я молчу. Я не даю ему никакого ответа.
Он кривит губы в вымученной неестественной улыбке и быстро направляется к выходу.
— Шерлок, — окликаю я его уже в дверях. Резко повернувшись, Холмс бросает на меня напряженный, полный беспокойства взгляд. Я вижу, насколько он взвинчен сейчас, ему не удается скрыть свое волнение, как ни старается он выглядеть невозмутимым. — Я забыл спросить, в каком отеле ты предпочел бы остановиться?
Напряжение мгновенно спадает. В его глазах вновь появляется характерный озорной мальчишеский блеск.
— На твое усмотрение, Джеймс, — отвечает он с легкой иронией в голосе, — исключительно на твое усмотрение.
— Апартаменты в «Империале» не будут слишком роскошны и помпезны на твой вкус? Или все же выбрать что-то попроще?
Он картинно пожимает плечами.
— Пусть будет «Империал», Джеймс, меня он вполне устроит.


fin


___________
1. Великая Империя (фр.)
2. …моего дорогого Детектива (фр.)
3. мой дорогой Великий Детектив (фр.)
4. «тайная жизнь» (фр.)
5. «Парижское предприятие» (фр.)
6. Прощальный вояж в Город Грез (фр.)
7. Преступная Империя (фр.)

@темы: фанфик, холмс мориарти

16:28 

Название: Противостояние.
Автор: Александра Колесникова (Алиса Диоманда фон Блейд)
Пейринг: Шерлок Холмс\Джеймс Мориарти
Рейтинг: NC17
Фендом: Записки о Шерлоке Холмсе


FUCK THEM ALL!
Faites l'amour nous la guerre
Nos vies a l'envers
BLOOD AND SOUL!
Faites l'amour dans le texte
Le sens et le sexe!(с) Mylene Farmer



Я сошел с ума. Это очевидно, я потерял рассудок.
Все чаще и чаще адекватное осознание ситуации исчезает и я, как глупый мальчишка бросаюсь в эту волну безумия, не думая о последствиях своих действий, надеясь на импровизацию.
Сходить с ума для меня не привычно, чуждо, не знакомо, отвратительно. Однако я вновь и вновь схожу с ума, забывая о том, кто я и на что я иду.
Я сильно рискую. Жизнью? Нет. Я не рискую.
Когда все это началось, я и подумать не мог, что все может вылиться вот в такой кошмар. Ад похожий на рай, но все же, это был ад. Я всегда был рациональным человеком, а то что я теперь творю… Да поможет мне бог!
Окунутся в это безумие с головой. Приятно, как же это приятно…
Я не помню, как согласился на подобное. Лишь помню азарт, адреналин в крови. Это была борьба с равным мне, и потому я соблазнился.
Ты равен мне, мой лучший враг. Моя ненависть сильна так же, как и твоя ненависть. Моя страсть такая же, как и твоя. Это – наше общее безумие.
Мне нравится эта игра. Мы пытаемся поймать друг друга в сети, связать и уничтожить. Эта игра, эта борьба окончится лишь со смертью одного из нас.
Окончательным падением.
Мы оба с тобой падаем сейчас. Со вкусом падаем, разделяя общее ложе, занимаясь грехом, противным Господу. Да вот только для нас уже нет значения.
Я содомит, как и ты. Мы оба гении, оба умны, расчетливы. Только пути у нас с тобой совершенно разные. Преступность у тебя в крови, в твоих генах, в твоих нервах, в костях, в мышцах, в сердце. Джеймс Мориарти, гений криминального мира… Я же Шерлок Холмс, гениальный детектив. И мы с тобой враги посмертно. Ничего уже не изменишь, пути назад не существует. Моя цель – ликвидировать тебя за все твои преступления. А твоя – убрать меня со своего пути.
Это предрешено.
Когда-нибудь это непременно произойдет. Один из нас обязан умереть. Но кто это будет, я или ты, пока не известно. А сейчас, мы с тобой снова разделим наше ложе, снова вкусим сладость греховной страсти, снова подчинимся нашим желаниям.
Мне нравится твой похотливый взгляд, нравится усмешка на губах, мне приятен твой запах. Мне нравится в тебе все, и если бы ты не был бы самым гениальным преступником, я без сомнения был бы в тебя влюблен. Но наши роли, увы, распределены. И как бы я не хотел все изменить…
Прижимаешься ко мне, настойчиво целуешь в губы, тут же впуская мне в рот свой язык. Мне остается лишь ответить на твой поцелуй. Обнимая тебя за шею, я забываю обо всем. Даже о горечи того, что неминуемо.
Даже секс между нами – это борьба. Каждую ночь мы с тобой сражаемся за право быть лидерами в этой похоти. Каждую ночь роли меняются.
Ты любишь брать меня так же сильно, как и быть подо мной. Но ни разу ты не отдался мне без борьбы, как и я тебе. Мы слишком похожи, даже в этом. Никогда не отдаваться без борьбы. Хотя бы из принципов.
Я не боюсь засыпать с тобой рядом. Это взаимное доверие. Я знаю, что ты не убьешь меня пока я сплю, а ты знаешь, что я ничего не сделаю тебе. Просто время еще не пришло.
Тебе, как и мне, будет горько все это завершать. Закончить эту игру, прекратить эти отношения. Это не любовь. Однако мне приятно иногда обнять тебя и поцеловать в лоб. Проявить нежность. Точно такую, какую можешь проявить и ты ко мне. Иногда я просто хочу, что бы этот ад кончился. Перестать жить с пониманием того, что придет время и один из нас умрет от руки другого. Забыть о том, кто я, кто ты, забыть о ненависти, и просто любить.
Но нет любви между врагами. Даже сейчас долг для меня превыше всего.
Наверно это насмешка судьбы. Даже если ты любишь меня, ты не отвернешься от своих планов. А я не оставлю намерений посадить тебя за решетку.
- Ты напряжен. Что не так?
Спрашиваешь с легкой ухмылкой, но все же с горечью в голосе. Едва уловимой горечью. Потому что знаешь ответ.
- Все в порядке, Джеймс. Спи.
Нежно прикасаюсь губами к твоему лбу, чувствую, как замирает сердце от боли. Я уже давно себе признался, что все же люблю тебя. Да, наши отношения не любовь.
Между любовью и ненавистью. Ненавидеть из принципа. Глупо, безумно глупо! Но выхода нет. Игра просчитана нами, и мы сыграем ее по нотам.
Вздрагиваешь, обнимаешь меня. Я просто чувствую тепло твоего тела, твое присутствие рядом. Закрыть глаза, забыть о боли и о неизбежности выхода. Пока еще есть время на сладкую иллюзию. А потом…
А потом будет шах и мат. Один из нас падет в бездну.
И ничего уже не изменишь…

@темы: фанфик, холмс мориарти

16:29 

Название: Противостояние.
Автор: Александра Колесникова (Алиса Диоманда фон Блейд)
Пейринг: Шерлок Холмс\Джеймс Мориарти
Рейтинг: NC17
Фендом: Записки о Шерлоке Холмсе


FUCK THEM ALL!
Faites l'amour nous la guerre
Nos vies a l'envers
BLOOD AND SOUL!
Faites l'amour dans le texte
Le sens et le sexe!(с) Mylene Farmer



Я сошел с ума. Это очевидно, я потерял рассудок.
Все чаще и чаще адекватное осознание ситуации исчезает и я, как глупый мальчишка бросаюсь в эту волну безумия, не думая о последствиях своих действий, надеясь на импровизацию.
Сходить с ума для меня не привычно, чуждо, не знакомо, отвратительно. Однако я вновь и вновь схожу с ума, забывая о том, кто я и на что я иду.
Я сильно рискую. Жизнью? Нет. Я не рискую.
Когда все это началось, я и подумать не мог, что все может вылиться вот в такой кошмар. Ад похожий на рай, но все же, это был ад. Я всегда был рациональным человеком, а то что я теперь творю… Да поможет мне бог!
Окунутся в это безумие с головой. Приятно, как же это приятно…
Я не помню, как согласился на подобное. Лишь помню азарт, адреналин в крови. Это была борьба с равным мне, и потому я соблазнился.
Ты равен мне, мой лучший враг. Моя ненависть сильна так же, как и твоя ненависть. Моя страсть такая же, как и твоя. Это – наше общее безумие.
Мне нравится эта игра. Мы пытаемся поймать друг друга в сети, связать и уничтожить. Эта игра, эта борьба окончится лишь со смертью одного из нас.
Окончательным падением.
Мы оба с тобой падаем сейчас. Со вкусом падаем, разделяя общее ложе, занимаясь грехом, противным Господу. Да вот только для нас уже нет значения.
Я содомит, как и ты. Мы оба гении, оба умны, расчетливы. Только пути у нас с тобой совершенно разные. Преступность у тебя в крови, в твоих генах, в твоих нервах, в костях, в мышцах, в сердце. Джеймс Мориарти, гений криминального мира… Я же Шерлок Холмс, гениальный детектив. И мы с тобой враги посмертно. Ничего уже не изменишь, пути назад не существует. Моя цель – ликвидировать тебя за все твои преступления. А твоя – убрать меня со своего пути.
Это предрешено.
Когда-нибудь это непременно произойдет. Один из нас обязан умереть. Но кто это будет, я или ты, пока не известно. А сейчас, мы с тобой снова разделим наше ложе, снова вкусим сладость греховной страсти, снова подчинимся нашим желаниям.
Мне нравится твой похотливый взгляд, нравится усмешка на губах, мне приятен твой запах. Мне нравится в тебе все, и если бы ты не был бы самым гениальным преступником, я без сомнения был бы в тебя влюблен. Но наши роли, увы, распределены. И как бы я не хотел все изменить…
Прижимаешься ко мне, настойчиво целуешь в губы, тут же впуская мне в рот свой язык. Мне остается лишь ответить на твой поцелуй. Обнимая тебя за шею, я забываю обо всем. Даже о горечи того, что неминуемо.
Даже секс между нами – это борьба. Каждую ночь мы с тобой сражаемся за право быть лидерами в этой похоти. Каждую ночь роли меняются.
Ты любишь брать меня так же сильно, как и быть подо мной. Но ни разу ты не отдался мне без борьбы, как и я тебе. Мы слишком похожи, даже в этом. Никогда не отдаваться без борьбы. Хотя бы из принципов.
Я не боюсь засыпать с тобой рядом. Это взаимное доверие. Я знаю, что ты не убьешь меня пока я сплю, а ты знаешь, что я ничего не сделаю тебе. Просто время еще не пришло.
Тебе, как и мне, будет горько все это завершать. Закончить эту игру, прекратить эти отношения. Это не любовь. Однако мне приятно иногда обнять тебя и поцеловать в лоб. Проявить нежность. Точно такую, какую можешь проявить и ты ко мне. Иногда я просто хочу, что бы этот ад кончился. Перестать жить с пониманием того, что придет время и один из нас умрет от руки другого. Забыть о том, кто я, кто ты, забыть о ненависти, и просто любить.
Но нет любви между врагами. Даже сейчас долг для меня превыше всего.
Наверно это насмешка судьбы. Даже если ты любишь меня, ты не отвернешься от своих планов. А я не оставлю намерений посадить тебя за решетку.
- Ты напряжен. Что не так?
Спрашиваешь с легкой ухмылкой, но все же с горечью в голосе. Едва уловимой горечью. Потому что знаешь ответ.
- Все в порядке, Джеймс. Спи.
Нежно прикасаюсь губами к твоему лбу, чувствую, как замирает сердце от боли. Я уже давно себе признался, что все же люблю тебя. Да, наши отношения не любовь.
Между любовью и ненавистью. Ненавидеть из принципа. Глупо, безумно глупо! Но выхода нет. Игра просчитана нами, и мы сыграем ее по нотам.
Вздрагиваешь, обнимаешь меня. Я просто чувствую тепло твоего тела, твое присутствие рядом. Закрыть глаза, забыть о боли и о неизбежности выхода. Пока еще есть время на сладкую иллюзию. А потом…
А потом будет шах и мат. Один из нас падет в бездну.
И ничего уже не изменишь…

@темы: фанфик, холмс мориарти

21:47 

кандагар

09:59 

Пишет Сантьяга-нав:
18.03.2010 в 09:48


для Лоссэ Тэлласт (Вереск)
заявка: Шляпник/Алиса В обширном саду Мираны есть пруд, и Шляпник предлагает искупаться.
Название: Поговорим о "М"?
Drubble, G.
Этот день был сумасшедшим даже по меркам Сказочной Страны
Утро началось с ввалившегося в спальню Мартовского зайца с чем-то ,отдаленно напоминающее какао и тосты, после пожаловал Чешир с цилиндром Шляпника(и как сумел- то стащит?) . В библиотеке обнаружилась Соня с Мирандой и Стейном, ругающимися из-за кольчуги(боже, когда они поженятся), и мне пришлось сбегать, до того как Белая Королева обнаружит свою свидетельницу.
В саду было поспокойнее: стояла прекрасная погода, было тихо…до того как не появился взлохмаченный и нервный Шляпник .
-Алиса! Ты не видела Чешира?
-Раньше был у меня в спальне, только…
-Спасибо. Пожалуйста, будь у Амзельского пруда через час.
-Шляпник…
И как я найду этот пруд , когда Террант умчался за котом, я тут-всего восьмой месяц, а у сада (как и у дворца) нет плана- одни только направления, которые ещё и изменяются?!
Пруд, найденный с помощью Белого Кролика, оказался красив: он располагался в одной из дальних частей сада, зарос желтыми ирисами и василисниками , на воде плавали лилии.
-Давай искупаемся?
-Террант, ты вернул цилиндр?
-Да, но пришлось пообещать сшить такой же для нашего Зубастика. Так как на счет плаванья?
-Увы, я не умею плавать, но мы можем пройтись по берегу.
-Что ты сегодня делаешь?
-Ну, видишь ли, я размышлял над некоторыми словами, которые начинаются с буквы M в последнее
-Ах так? Правда ли?
Возможно, - хмыкнул Шляпник
-Магия!
-Ошибаешься!
-Магистр
-А раньше ты была догадливее!
-Мужской шовинизм?
-Муж. - Он приподнял брови с улыбкой
Женитьба? – со смехом произнесла я
Через мгновение его улыбка исчезла, и он начал сосредоточенно разглядывать ближайшую к нам кувшинку.
Шляпник ? спросила я , опустив голову так, чтобы она была на уровне наших глаз
Я не могу вспомнить слова на букву «Д» признался Террант , нахмурив брови.
"Ну теперь ,кажется вы нашли новую загадку!" воскликнул я и с улыбкой продолжила, глядя на разочарованное лицо Терранта
-Теперь, когда вы упомянули об этом, я размышляю над словами, которые начинаются с Д и заканчивающиеся на А
На меня взглянули ярко зеленые глаза, полные надежды и любви, после чего он наклонился и поцеловал меня .
-Пойдем , расскажем друзьям о наших размышлениях о букве «М»?.
-Конечно. Надо же спасать Стейна от Миранды и Сони. Кстати, а почему это Стейн косился на нас уже вторую неделю?
-Как ты думаешь, кто помогал мне выбрать кольцо?

URL комментария

@темы: фанфик

18:23 

Месяц был адский , но в итоге:
1ТГП -ХОРОШО
2ИОГП-ХОРОШО
3ИГПЗС-ХОРОШО
4РИМСКОЕ ЧАСТНОЕ ПРАВО- ХОРОШО
5КОНСТИТУЦИОННОЕ ПРАВО(ОБЩАЯ ЧАСТЬ)-ХОРОНО
осталась только информатика)

@настроение: пам-пам-ПАМ

@темы: учеба, мгу, экзамен

18:25 

Преподователя спрашивают:
- Что вы сеете?
- Разумное, доброе, вечное.
- Коноплю, что ли?

@темы: анекдот, преподаватели

18:31 

Экзаменационные билеты.

Дисциплина «Математика и информатика».

Билет №1.
1. Множества. Способы задания множеств. Мощность множеств.
2. Системы линейных уравнений. Теорема Кронекера-Капелли.

Билет №2.
1. Прямое произведение множеств. Отношения. Отображения.
2. Матрицы. Операции над матрицами.

Билет №3.
1. Функции. График функции.
2. Минор. Алгебраическое дополнение. Ранг матрицы.

Билет №4.
1. Булевы функции. Свойства. Таблицы истинности.
2. Графы. Свойства и виды графов.

Билет №5.
1. Комбинаторика. Перестановки. Теорема о конечных множествах.
2. Решение систем линейных уравнений. Метод Гаусса.

Билет №6.
1. Основные понятия теории вероятностей. Классическая модель вероятности.
2. Неравенства. Геометрический смысл решения системы линейных неравенств.

Билет №7.
1. Несовместные события. Полная группа событий. Независимые события.
2. Модель Леонтьева многоотраслевой экономики. Постановка задачи.

Билет №8.
1. Условная вероятность.
2. Антагонистические игры двух игроков. Теорема о минимаксе. Оптимальные стратегии. Седловая точка.

Билет №9.
1. Дискретная случайная величина. Закон распределения случайной величины.
2. Базы данных. Поиск и сортировка данных.

Билет №10.
1. Дисперсия случайной величины.
2. Модель Леонтьева многоотраслевой экономики. Решение задачи балансового анализа.

Билет №11.
1. Регрессия. Метод наименьших квадратов.
2. Теория игр. Основные понятия.


Билет №12.
1. Множества. Операции над множествами.
2. Основные понятия математической статистики. Выборка. Числовые характеристики выборки.

Билет №13.
1. Бинарные отношения. Способы представления отношений.
2. Ориентированные графы. Сетевые графики.

Билет №14.
1. Характеристическая функция множества. Нечеткие множества.
2. Матрицы. Определитель матрицы.

Билет №15.
1. Комбинаторика. Сочетания. Размещения.
2. Транспонированная матрица. Обратная матрица.

Билет №16.
1. Основные понятия теории вероятностей. Операции над событиями.
2. Решение систем линейных уравнений. Правило Крамера.

Билет №17.
1. Испытания Бернулли. Формула Бернулли.
2. Постановка задачи линейного программирования.

Билет №18.
1. Формула полной вероятности.
2. Базы данных. Ключи. Фильтры. Индексы.

Билет №19.
1. Характеристики центра случайной величины (матожидание, мода, медиана).
2. Элементы теории игр. Основные определения.

Билет №20.
1. Ковариация случайных величин. Коэффициент корреляции.
2. Решение задачи линейного программирования.

Билет №21.
1. Непрерывная модель вероятности. Вероятность в геометрической модели.
2. Справочно-правовые системы. История создания и современное состояние.

@темы: билеты по информатике, вопросы, экзамен

18:34 

1. Пусть А и В множества чисел на отрезках [1,5] и [3,7] соответственно. Чему равно объединение А и В, их пересечение и разность (A\B)?
2. Пусть А и В множества чисел на отрезках [3,5] и [7,10] соответственно. Чему равно объединение А и В, их пересечение и разность (A\B)?
3. Пусть А и В множества чисел на отрезках [2,20] и [5,10] соответственно. Чему равно объединение А и В, их пересечение и разность (A\B)?
4. Из 120 студентов школы 65 учат французский язык, 51 - испанский и 53 - ни тот, ни другой. Сколько студентов учат и французский, и испанский языки?
5. 120 студентов школы либо члены шахматного клуба, либо фехтовального, либо и того и другого. Если 90 студентов являются членами фехтовального клуба и 70 – шахматного, сколько являются членами и того и другого клуба?
6. Известно, что поставка из 120 новых автомобилей содержит 2/3 машин, оборудованных радио, и 2/5, оборудованных кондиционерами. Если 20 машин не оборудованы ни тем, ни другим, то сколько машин в поставке оборудовано и радио, и кондиционером?
7. В группе из 25 служащих завода 15 имеют карие глаза. Шесть женщин имеют глаза не карего цвета. Сколько из 11 мужчин имеют глаза карего цвета?
8. Вычислите выражение .
9. Вычислите выражение .
10. Вычислите выражение .
11. Вычислите выражение .
12. Подряд подбрасывают две монеты. Какова вероятность, что не выпадет 2 герба подряд?
13. Вероятность попадания в цель при стрельбе у первого стрелка равна P(A)=0,9, у второго – P(B)=0,7. Найти вероятность того, что стреляя по одному разу, оба стрелка попадут в цель.
14. Вероятность попадания в цель при стрельбе у первого стрелка равна P(A)=0,9, у второго – P(B)=0,7. Найти вероятность того, что стреляя по одному разу, оба стрелка промахнутся?
15. Из колоды 36 листов вынимают 1 карту. Какова вероятность того, что вынута пика?
16. Вероятность успешного прыжка у первого прыгуна р(А)=0,8, а у второго - Р(В)=0,9. Какова вероятность того, что оба возьмут высоту?
17. Вероятность успешного прыжка у первого прыгуна P(А)=0,8, а у второго – Р(В)=0,9. Какова вероятность того, что ровно один прыгун возьмет высоту?
18. Бросают игральную кость. Чему равна вероятность того, что выпало четное число?
19. На экспертизу поступили три коробки по 20 штук одинаковых изделий. В первой коробке было одно бракованное изделие, во второй – 2, в третьей – 4. Из каждой коробки наугад извлекают по одному изделию. Найти вероятность того, что все три изделия окажутся бракованными?
20. Бросают две игральные кости и смотрят сумму выпавших очков. Чему равна вероятность того, что сумма очков равна 4?
21. Бросают две игральные кости и смотрят сумму выпавших очков. Чему равна вероятность того, что сумма очков равна 10?
22. Бросают две игральные кости и смотрят сумму выпавших очков. Чему равна вероятность того, что сумма очков равна 3?
23. Пусть в урне находится 10 шаров, 3 белых и 7 черных. Выбираем наудачу 1 шар, не возвращаем его в урну, выбираем 2–ой шар. С какой вероятностью оба шара будут белыми?
24. Гарантийный срок работы электрического прибора – 12 месяцев. Установленный заводом-изготовителем срок эксплуатации прибора – 6 лет. Какова вероятность того, что прибор выйдет из строя в течение гарантийного срока?
25. Интервал движения автобуса 30 минут. Какова вероятность того, что придется ждать его не больше 5 минут?
26. Если у вас на руке – стрелочные часы, то какова вероятность, что в момент, когда вы на них посмотрите, минутная стрелка окажется в интервале между 10 и 15 минутами?
27. Сколькими способами можно присудить I, II и III премию номинантам, если их всего 9 человек и каждый может получить только одну премию?
28. Сколькими способами можно переставить числа {1,2,3,4,5}?
29. Чему равно число сочетаний из 8 по 3?
30. Чему равно число сочетаний из 5 по 2?
31. Чему равно число размещений из 5 по 2?
32. Сколько различных перестановок можно получить из элементов {a,b,c,8}?
33. Сколько различных перестановок можно получить из элементов {a,b,c}?
34. Сколькими способами можно переставить числа {1,2,3,4,5}?
35. Задан следующий закон распределения случайной величины Х:
Х -2 -1 0 2
Р 0,1 0,25 0,25 0,4

Найти матожидание случайной величины Х.
36. Задан следующий закон распределения случайной величины Х:
Х -2 -1 0 2
Р 0,1 0,25 0,25 0,4

Найти дисперсию случайной величины Х.
37. Задан следующий закон распределения случайной величины Х:
Х -2 -1 0 2
Р 0,1 0,25 0,25 0,4


Найти моду случайной величины Х.
38. Задан следующий закон распределения случайной величины Х:
Х -2 -1 0 2
Р 0,1 0,25 0,25 0,4

Найти медиану случайной величины Х.
39. Задан следующий закон распределения случайной величины Х:
Х -1 0 3 4
Р 0,2 0,1 0,4 0,3

Найти матожидание случайной величины Х.
40. Задан следующий закон распределения случайной величины Х:
Х -1 0 3 4
Р 0,2 0,1 0,4 0,3

Найти дисперсию случайной величины Х.
41. Задан следующий закон распределения случайной величины Х:
Х -1 0 3 4
Р 0,2 0,1 0,4 0,3

Найти моду случайной величины Х.
42. Задан следующий закон распределения случайной величины Х:
Х -1 0 3 4
Р 0,2 0,1 0,4 0,3

Найти медиану случайной величины Х.

43.

@темы: 1 курс, задачи по информатике, мгу им. ломоносова, экзамен

Цитадель Тёмного двора

главная